— Да вот что, Алеся, — вспомнила вдруг бабушка, — слетай-ка на огород, нарви бурачков трошки да пелетрунки — холодник нынче сделаем.
Леся послушно побежала на огород, легко выдернула из рыхлой мягкой земли несколько молодых бураков — мощная мясистая ботва и крошечные, едва приметные корешки; затем нащипала эстрагона и мяты.
Когда она вернулась в хату, говорили уже совсем о другом.
— Да, кстати, — спохватилась отчего-то Хадосья, — день завтра жаркий будет, гряды полейте как следует.
— Я полью, — заверила Леся. — Вот встану завтра пораньше и полью.
— Я тоже, — откликнулась Ганна. — Вместе скорей управимся.
— Еще чего недоставало! — возразила Леся. — Тебе теперь только ведра таскать! Нет уж, я и сама как-нибудь обойдусь.
— Да, а соль-то у нас вся и вышла, — озабоченно протянула Тэкля, шаря на полках. — И мыло, помнится, на исходе.
— Да я схожу в воскресенье к Соломону в местечко, — откликнулся с лавки дед. — Побалякаем заодно.
— Аленку с собой возьмите — развеяться трошки, — пробурчал Савел. Он-то хорошо понимал, что коли батьку отпустить одного, тот непременно застрянет в местечковом трактире и домой заявится хорошо если к понедельнику.
Леся порадовалась такому повороту: какое ни есть, а все развлечение. Местечковая жизнь, конечно, не многим веселее деревенской, да и само местечко, почитай, все та же большая деревня, только что населенная в основном жидами. Но она так устала от всех этих колющих взглядов и пакостного шепота, ей так хотелось хоть ненадолго вырваться из Длыми, что предложи ей пешком сбегать до Бреста — побежала бы без оглядки. Да и со старым Соломоном она рада была бы повидаться. Галичи с незапамятных времен покупали у него соль, Леся росла у него на глазах, и старик всегда умилялся, глядя на хорошенькую темноглазую девочку, и всегда давал ей что-нибудь в гостинец: то яблочко, то сизого чернослива, то цветных леденцов, слипшихся от долгого хранения.
Итак, решено: она вместе с дедом отправляется в местечко. Глядишь, и случится там что-нибудь интересное. Ведь именно так, помнится, начинаются все сказки: с отправления в дальнюю дорогу. Ну, дорога-то, положим, не такая и дальняя, а сказка… Какие для нее теперь сказки! Вон янтарная нить под рукавом жмет, беспокоит руку…
Назавтра она и в самом деле проснулась задолго до петухов, когда сизый туманный сумрак едва начал редеть. Второпях накинула паневу, затянув узлом гашник, наспех заплела каштановую косу. В сенях споткнулась о ведро — каким-то чудом оно не загремело. Ведро, гряды, капуста — с этим успеется! Сперва — главное…
Она не стала пробираться задворками, рассудив, что если кто и встанет в такую рань, то первым делом как раз и побежит на зады. Неслышной тенью метнулась она по безлюдной улице — мимо черных окон, мимо неясных плетней, тонущих в клубах сизо-голубого тумана. Горюнцова хата — с самого краю, даже немного на отшибе; чтобы до нее добраться, надо полдеревни пройти. Ох, не дай Боже, кто увидит, да еще с этими янтарями, зажатыми в кулаке…
Обошлось. Вот она, заветная хата. Темная и печальная, по-прежнему такая родная, несмотря ни на что, она словно пришла на помощь, заслонив почерневшим боком от нескромных глаз. Немного девушка постояла, прижимаясь к ее стене, к старым шершавым бревнам, и на какой-то миг ей показалось, будто она готовится предать в себе что-то важное, но что? Эту хату? Яся? Свое детство? Тень покойной Агриппины? Или даже более того — собственную душу, вместившую все это?
Стряхнув наваждение, она метнулась к окну, что выходило на улицу. Одна створка была приотворена, и за ней буйно цвела лелеемая Янкой розовая герань, тоже знакомая до боли. Сколько раз поливала она ее в прежние дни, ставшие теперь такими далекими…
Но что это? Показалось ей, или в самом деле заметила она в глубине темной горницы какое-то движение? Она крепко зажмурилась, отчетливо понимая, что это не поможет, что пусть она ничего не видит, а уж ее-то изнутри видно прекрасно: ее изящная головка четко рисуется на фоне светлеющего окна. Последним усилием она вскинула руку, бросая янтарную нитку на деревянный подоконник. Янтари упали с легким стуком, который, однако, показался ей громом небесным. Она еще успела заметить, как они легли причудливо свернувшейся змейкой, золотой на матово-сером. В ту же секунду она скользнула прочь, растаяв в зыбком тумане.
Тем же утром Горюнец краем уха подслушал девичьи разговоры.
— Слыхали про нашу ведьму? — заливался чей-то голос. — В воскресенье в местечко собралась — перед жидами хвостом крутить!
— Все-то ей неймется, окаянной! — заходилась злобой другая. — Жидов ей теперь захотелось!
— А чего же? — ерничал третий голос. — Солдат у нее уж был, шляхтич — был, гайдук тоже был… А вот жидов пока не бывало, так с чего бы ей — этакий случай упускать?
— А ведь будто и за делом: к Соломону за солью!
«Соль, соль…» — что-то беспокойно заворошилось на дне его памяти.
«Соль… Соломон… Местечко…» — силился он что-то вспомнить — и не мог. А вспомнить было необходимо: какая-то неясная тревога исходила от этих образов.
Ах да, конечно же! Местечко… Лавчонка старого Соломона, где он всегда покупает соль… Стекла маленькой витрины, ослепительно горящие на солнце…
Глава восемнадцатая
Итак, в назначенный день, отстояв воскресную службу, Леся с дедом отправились в местечко. По дороге за ними нежданно увязался Василь, которому вдруг тоже что-то срочно понадобилось купить у Соломона. Нельзя сказать, чтобы Леся была рада такому попутчику. Она ничего не имела против Васи, но, тем не менее, все это казалось ей очень и очень странным. Отчего-то не покидало ощущение, что все это неспроста.
Когда Василь нагнал их у околицы, он выглядел как-то подозрительно встрепанным и запыхавшимся, словно нарочно догонял. И предлог выдумал уж больно неуклюжий, явно на ходу сочинил. Хотя, казалось бы, зачем ему было идти непременно вместе с Галичами? Совершенно незачем. Нет, все это очень и очень странно…
Может, влюбился? — мелькнула у нее сумасшедшая мысль. Да нет, едва ли. Она, как-никак, знала Ваську и знала, как не похожа она на тех девушек, что ему обычно нравились. Ей вспомнилась кокетливая, искрометная Ульянка с ее звонким смехом и задорной улыбкой. На танцах она никогда не оставалась одна, хлопцы стояли в очередь, чтобы пригласить Ульянку на танец. Да, было с чего тревожиться Васе!
А Василь не любил темных глаз, его пугал тот колдовской огонь, что вспыхивал порою в Лесиных туманных очах. Спору нет, он всегда относился к ней по-дружески, но и только. Да и то, наверное, больше ради Янки, век бы о нем не помнить! Но в любом случае, Леся как девушка его никогда не привлекала. Он даже танцевать ее приглашал лишь по Улькиной указке.
Да и теперь — она это видела — Васе было как будто неловко идти с нею рядом. Но это была не та неловкость влюбленного мальчика, какой страдал бедный Хведька. Нет, Васина скованность скорее была сродни той, какую испытывает человек, надевший не свое платье или примеривший чужую личину. По пути он все больше молчал, упрямо потупившись, и даже словоохотливому Юстину никак не удавалось его разговорить.
Сама Леся тоже смущалась, все настойчивее теребя край паневы, играя кистями широкой дзяги.
Меж тем невдалеке уже показались плотные нагромождения жидовских хат и над ними — широкий купол приземистой синагоги. И тут Вася наконец решил подать голос:
— Ой, а обойти никак нельзя? Чтобы мимо Хавы нам не ходить.
Ох уж эта Хава! Со всеми своими бедами и тревогами юная длымчанка совсем позабыла об этой единственной ложке дегтя во всем местечке.
Хава была необъятных размеров пожилой еврейкой, которая всегда, когда бы они сюда не пришли, восседала на одном и том же месте — на скамье у ворот своего дома — и неизменно лениво лузгала одни и те же подсолнушки, чья шелуха постоянно прилипала к ее оттопыренной толстой губе. Иногда она собирала вокруг себя целую стаю окормленных зобастых голубей, прикармливая их семечками. Но самым неприятным в ней было то, что она всегда пребывала в дурном расположении духа и терпеть не могла не только длымчан, а вообще всех не местных, искренне считая, что нечего всяким чужим туда-сюда шастать.