* * * «За баррикадами, на улице пустой…» Перевод П. Антокольского За баррикадами, на улице пустой, Омытой кровью жертв, и грешной и святой, Был схвачен мальчуган одиннадцатилетний. — Ты тоже коммунар? — Да, сударь, не последний! — Что ж! — капитан решил. — Конец для всех — расстрел. Жди, очередь дойдет! — И мальчуган смотрел На вспышки выстрелов, на смерть борцов и братьев. Внезапно он сказал, отваги не утратив: — Позвольте матери часы мне отнести! — Сбежишь? — Нет, возвращусь! — Ага, как ни верти, Ты струсил, сорванец! Где дом твой? — У фонтана.— И возвратиться он поклялся капитану. — Ну живо, черт с тобой! Уловка не тонка! — Расхохотался взвод над бегством паренька. С хрипеньем гибнущих смешался смех победный. Но смех умолк, когда внезапно мальчик бледный Предстал им, гордости суровой не тая, Сам подошел к стене и крикнул: — Вот и я! — И устыдилась смерть, и был отпущен пленный. Дитя! Пусть ураган, бушуя во вселенной, Смешал добро со злом, с героем подлеца, — Что двинуло тебя сражаться до конца? Невинная душа была душой прекрасной. Два шага сделал ты над бездною ужасной: Шаг к матери один и на расстрел — второй. Был взрослый посрамлен, а мальчик был герой. К ответственности звать тебя никто не вправе. Но утренним лучам, ребяческой забаве, Всей жизни будущей, свободе и весне — Ты предпочел прийти к друзьям и встать к стене, И слава вечная тебя поцеловала. В античной Греции поклонники, бывало, На меди резали героев имена И прославляли их земные племена. Парижский сорванец, и ты из той породы! И там, где синие под солнцем блещут воды, Ты мог бы отдохнуть у каменных вершин, И дева юная, свой опустив кувшин И мощных буйволов забыв у водопоя, Смущенно издали следила б за тобою. Вианден, 27 июня СУД НАД РЕВОЛЮЦИЕЙ
Перевод Г. Шенгели Когда уселись вы у пышного стола И революция к барьеру подошла, Дика и яростна, пугая сов полночных, Та революция, что марабу восточных И западных попов, факиров, дервишей Без церемонии всех прогнала взашей, — Гнев, судьи, обнял вас. Действительно, отныне Рой пап и королей исчез, как тень пустыни: В них паразитов мы узнали и солдат; По бледным лицам их сны ужаса скользят; И вы, о трибунал, полны негодованьем! Ужасно! Черный лес весь наводнен страданьем; Окончились пиры прожорливых ночей; Мир сумрака хрипит в агонии своей; Ужасно: рассвело! Нетопыри ночные Ослепли, и хорьки блуждают, чуть живые; Червь утерял свой блеск; заплакала лиса; Зверье, привыкшее опустошать леса И гнезда разорять во мраке, еле дышит; Невозмутимый лес рыданье волчье слышит; Гонимых призраков отчаялась семья; И если этот блеск направит острия На крылья воронов, что в страхе в небо взмыли, — Вампир от голода умрет в своей могиле… Свет пожирает мглу, пронзает мрак, — смотри!.. Вы, судьи, судите пришествие зари! 14 ноября 1871 г. ИСКУССТВО БЫТЬ ДЕДОМ ВЕЧЕРНЕЕ Перевод Л. Пеньковского Сыроватый туман, вересняк сероватый. К водопою отправилось стадо быков. И внезапно на черную шерсть облаков Лунный диск пробивается светлой заплатой. Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Путник шествует. Степь так темна, неприютна. Тень ложится вперед, сзади стелется тень, Но на западе — свет, на востоке — все день, Так — ни то и ни се. И луна светит мутно. Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Ткет паук паутину. Сидит на чурбане Вислогубая ведьма, тряся головой. Замерцал на болотных огнях домовой Золотою тычинкою в красном тюльпане. Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Пляшет утлая шхуна в бушующем море, Гнутся мачты, и сорваны все невода; Ветер буйствует. Вот они тонут! Беда! Крики, вопли. Никто не поможет их горю. Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Где-то вспыхнул костер, озаряя багрово Обветшалый погост на пригорке… Где ты Умудрился, господь, столько взять черноты Для скорбящих сердец и для мрака ночного? Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. На отлогих песках серебристые пятна. Опустился орлан на обрыв меловой. Слышит старый пастух улюлюканье, вой, Видит — черти летают туда и обратно. Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Дым стоит над трубой пышно-серым султаном. Дровосек возвращается с ношей своей. Слышно, как, заглушая журчащий ручей, Ветви длинные он волочит по бурьянам, Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. Бродят волки, бессонные от голодовки, И струится река, и бегут облака. За окном светит лампа. Вокруг камелька Малышей розоватые сбились головки. Я не помню когда, я не помню, где он На волынке поигрывал, дядя Ивон. 5 августа 1859 г. |
