Все вышло не так, Фло, молча говорил он спящей женщине, находя утешение в целомудренных линиях ее лица, дышавшего отважной решимостью, которая не сглаживалась даже во сне. Флоренс была не из тех женщин, которые цепляются за кого-то или что-то в поисках моральной или физической поддержки, и, даже лежа с ним в одной постели, она, казалось, занимала совершенно отдельное, обособленное пространство. А вскоре она еще больше отдалится от него.

Сейчас, когда он видел перед собой Флоренс, думать о письме было невыносимо, но он знал, что рано или поздно придется разгребать последствия своей связи с двумя женщинами. Иначе как злой насмешкой судьбы это сумбурное письмо не назовешь. Он скомкал его и машинально бросил в печь, но отчетливо помнил каждую строчку, словно они были выжжены в его мозгу.

Мириель писала ему впервые, поэтому трудно было сказать, чем объяснялся ее отвратительный слог — воздействием медицинских препаратов или отсутствием навыка излагать свои мысли на бумаге.

" Дорогой Джекоб,

Пожалуйста, не сердись на меня, но мне удалось выудить твой адрес у одной из психованных мымр, работающих в клинике, хоть мне и посоветовали временно отказаться от общения с тобой. Я пообещала, что не помчусь за тобой в Камбрию, и как видишь, сдержала свое обещание".

Из дальнейшего содержания следовало, что Мириель выписалась из частной клиники буквально на третий день после того, как ее туда поместили, поскольку была убеждена, что она "абсолютно здорова" и "просто немного подавлена оттого, что подцепила какой-то вирус, взбаламутивший ее гормоны". Работники клиники пытались удержать ее, угрожая вызвать Джекоба, но Мириель сказала, чтобы они не суетились, заявив, что сама свяжется с мужем, так как у нее есть для него замечательная новость, о которой он должен узнать немедленно.

"Я беременна, Джекоб!"

Джекоб закрыл глаза. Он просто не мог смотреть на Флоренс, слыша в голове ликующий возглас Мириель. Отчаяние захлестнуло его с новой силой. Он физически ощущал, как клокочут в нем гнев, разочарование, горечь утраты, злость на судьбу и даже мрачное удовлетворение. Нет ничего приятного в сообщении о том, что у тебя будет ребенок от женщины, на которой ты был женат, а потом разошелся с ней из-за того, что она просто чужой тебе человек, но получить такое известие сразу же после откровения Флоренс — это сущее кощунство. Каждый раз, когда он пытался наладить свое счастье, какое-нибудь непредвиденное обстоятельство обращало в прах все его усилия. Десять лет назад трагическое дорожное происшествие помешало ему объясниться начистоту с Флоренс и Дэвидом, и в результате он был лишен возможности заботиться о Флоренс во время ее беременности. А ведь будь он рядом с ней, возможно, их ребенок выжил бы. Три месяца назад — или четыре? — он предпринял безуспешную и в общем-то ненужную попытку сохранить брак с Мириель и вот… навсегда потерял Флоренс. Хотел дать ей счастье, но, по-видимому, опять принес одни страдания.

— Господи, если бы только это был наш ребенок, Фло, — с жаром прошептал он. — Твой и мой. Я был бы счастливейшим человеком на земле!

Флоренс шевельнулась и что-то пробормотала, но не проснулась. Джекоб зажал ладонью рот, чтобы сдержать рвавшиеся наружу вопли отчаяния.

Больше всего он ругал себя за малодушие. Когда требовалось быть предельно честным, он струсил, увильнул. Нет, он не солгал — просто утаил правду. Ему следовало бы показать Флоренс это письмо, а потом признаться в своих чувствах, рассказать все как есть, а он вместо этого попытался урвать у нее еще несколько часов счастья — несколько бесценных часов, не омраченных ее ненавистью и презрением.

Идиот! Тупица! Дурак! — молча проклинал себя Джекоб. Он не мог бы придумать более верного способа навечно отвратить ее от себя. Флоренс ценила честность и искренность, и после того, как она решилась на столь мучительное признание, он обязан ей гораздо большей откровенностью. Он должен ей все рассказать. Правда, теперь не стоит рассчитывать на ее понимание и участие. Она возненавидит его, возненавидит опять, и с еще большим пылом. И будет права.

Джекоб осторожно слез с кровати, не в силах больше терзать себя созерцанием нежного восхитительного тела, которое вскоре навсегда будет потеряно для него. У него, возможно, есть только одно смягчающее обстоятельство. Он не первый и не последний мужчина, выказавший трусость и малодушие в присутствии любимой женщины. Слабое утешение.

Затянув пояс на халате, Джекоб не оглядываясь покинул спальню.

Флоренс пробудилась от короткого сна с дурным предчувствием. Первые несколько секунд в сонном сознании билась только одна тревожная мысль: она сказала или сделала нечто ужасное, что с минуты на минуту должно породить хаос.

Не разжимая век, она машинально протянула в сторону руку и, обнаружив, что рядом никого нет, только тогда сообразила, что ищет Джекоба.

Она сообщила ему про ребенка. Он получил письмо. Они поднялись в спальню.

Цепь бессвязных событий. И все же чувствуется в этой череде какая-то зловещая логика. Отсутствие в постели Джекоба усугубляло ее беспокойство. Флоренс обхватила себя руками, чтобы унять нервную дрожь. В его ласках, когда он любил ее, было что-то отчаянное и обреченное; каждое движение, каждое прикосновение пронизаны были какой-то трагической завершенностью. Между поведением Джекоба во время любовной близости и прибытием курьера определенно существовала какая-то связь. В этом Флоренс была уверена.

И куда подевался Джекоб?

Флоренс поднялась с кровати и подошла к окну. Джекоб, полностью одетый, тащил по двору металлическую ванну, в которой плескалось немного воды. Увидев его осунувшееся угрюмое лицо, Флоренс окончательно упала духом.

Ей захотелось вернуться в теплую уютную постель, нырнуть с головой под одеяло и переждать во сне надвигающийся кошмар, но она прекрасно понимала, что должна одеться и встретить свои страхи лицом к лицу. С ощущением полной безнадежности, будто она стояла на пути стремительно несущегося селевого потока, Флоренс отыскала дорожную одежду и покинула спальню.

Ей не давало покоя письмо. До прибытия курьера они потихоньку продвигались вперед, медленно, но верно наводили порядок в своих отношениях. По крайней мере, некоторые тайны были озвучены. Прежде она ни с кем не делилась по-настоящему своей скорбью. О да, родители утешали ее, и друзья выказывали участие, но она чувствовала, что почти все, кто ее окружал, в глубине души были рады подобному исходу. Ведь Дэвид погиб, а это значит, что она осталась без мужа, который заботился бы о ней и ребенке. А для девятнадцатилетней девушки, еще только вступающей в жизнь, незаконнорожденный младенец — сущая катастрофа. Она никому не говорила, что потеряла ребенка Джекоба, а не Дэвида.

Теперь он знает все, а она о нем по-прежнему ничего, думала Флоренс, спускаясь по лестнице. Ни о его жизни, ни о его чувствах к ней, ни о планах на будущее. Помешало письмо, будь оно проклято, а ей даже не известно, что в нем. Ознакомившись с его содержанием, Джекоб сразу замкнулся в себе, но она тем не менее позволила ему отнести ее в постель. Нет, это лицемерие! Если бы Джекоб не подхватил ее на руки, она сама кинулась бы в его объятия. Как бы он ни скрытничал, ни увиливал, она не способна подавить в себе влечение к нему.

Первое, что бросилось в глаза Флоренс, когда она спустилась в гостиную с низким потолком, было скомканное письмо. Оно застряло в узкой щели между плитой и стеной. Джекоб, очевидно, счел, что письмо попало в огонь, иначе он достал бы его из этой ниши и уничтожил, предположила Флоренс.

Стараясь не обжечься, она осторожно дотянулась до бумажного комка, от которого, похоже, зависело очень многое, и начала разворачивать, заведомо зная, что этого делать не следует, что ради душевного спокойствия было бы лучше просто кинуть его в огонь, как и хотел Джекоб. Ведь они пока еще близки, пока еще любовники. У них еще есть шанс наладить совместную жизнь.