А пламя забыло про отдых и роздых,

Наполнился запахом тления воздух,

И реки змеиного мозга и жира

Текли по дорогам смятенного мира,

И змеи стонали, и твари живые

Преступников плач услыхали впервые.

Огонь бушевал, полный силы смертельной.

Почувствовал Такшака страх беспредельный.

Стонал он, метался, покоя не зная.

Он думал: «Как прежде, поможет мне майя.

Я брахманом стану, прибегнув к обману.

О нет, червяком я безвредным предстану!»

Но Такшаки сила ушла без остатка.

Уже душегуба трясла лихорадка.

Беспомощным он становился в обмане,

Как раб, он внимал голосам заклинаний,

Он видел, что скоро утратит он волю

И сам изберет себе страшную долю.

Тогда поднатужился змей ядовитый

И двинулся к Индре, желая защиты.

«О Индра, - сказал он властителю влаги, -

Прошу я, прибежище дай мне, бедняге,

От Агни спаси меня, Индра великий, -

Он хочет пожрать меня, многоязыкий!»

Сказал Громовержец дрожащему змею:

«Не бойся, тебя защитить я сумею.

В чертоге моем, в многовлажном тумане,

Спасешься от пламени и заклинаний!»

Был змей осчастливлен подобным ответом.

Главу «Махабхараты» кончим на этом.

Меж тем не смолкали заклятья, моленья,

Так жертвы стремились в огонь истребленья.

Алтарь справедливое пламя возвысил,

Чтоб змей сосчитать, не хватило бы чисел,

Ползли, и ползли, и ползли миллионы, -

Сменялся потоком поток истребленный.

Он корчился в пламени, род ядовитый,

И Васуки вскоре остался без свиты.

Унынье змеиным царем овладело.

«Сестра! - застонал он. - Горит мое тело,

Трепещет душа, и колеблется разум,

Я гибну, покорный священным приказам,

Весь мир говорит о конце моем скором,

Не вижу я света блуждающим взором,

Уже разрывается сердце на части,

И сам над собою не чувствую власти,

Готов я, с моими подвластными вместе,

Низринуться в пламя пылающей мести.

Ты видишь, я гасну, дрожа и стеная.

Поведай же милому сыну, родная,

Что он упованье мое и спасенье,

Что он, только он прекратит всесожженье!»

И сыну сказала тогда Джараткару:

«Иди, отврати беспощадную кару».

Воззвал к нему Васуки: «Астика милый,

Ты видишь, лишился я воли и силы,

Не вижу, не знаю, где стороны света,

Молюсь я творцу - и не слышу ответа».

Племянник ответил несчастному змею:

«Теперь успокойся. Твой страх я развею.

Спасу я от пламени пышущей мести

Творенья, что преданы правде и чести.

Да будет погибель одним лишь виновным,

Не должно возмездию быть поголовным.

Иду я, борьбу объявляя насилью,

Огонь задушу я водою и пылью».

Отправился Астика, юный годами,

Туда, где огонь пламенел над садами.

Увидел он дивное место обряда,

Вокруг широко простиралась ограда,

Увидел жрецов и скопленье народа,

Увидел он издали, стоя у входа,

Как змей обреченных ползли миллионы, -

Алтарь привлекал их, огнем озаренный,

Единые в счастье, различны в несчастье,

Ползли и в огне распадались на части.

Впилось в его сердце страдания жало,

Но мальчика стража тогда задержала.

Стремясь Джанамеджаи дело исправить,

Решил он сожженье стихами восславить.

Дошел до народа, жрецов и владыки,

Услышал алтарь и огонь грозноликий,

Который горел средь равнины безбрежной,

Мальчишеский голос, могучий и нежный:

«О царь, чья прославлена всюду отвага,

Жрецы, что живут для всемирного блага,

Огонь, что блестит, как луна и созвездья, -

Творите вы славное дело возмездья.

Но знайте, существ совершая сожженье,

Что жизнь есть несчастье, что жизнь есть мученье.

Возможно ль злодейство убить самовластьем?

Возможно ли горем бороться с несчастьем?»

«Сей мальчик, - сказал властелин удивленный, -

Умен, как мудрец, сединой убеленный.

Быть может, не мальчика слышим призывы,

Быть может, то старец пришел прозорливый.

У брахманов ныне прошу разрешенья:

Его допустите к обряду сожженья.

Он мальчик, но знанием равен он старым.

Его одарю я каким-нибудь даром».

Ответили брахманы словом единым:

«Жрецов почитать надлежит властелинам.

Хотя он и мальчик, познал он законы.

Почета и славы достоин ученый.

За мудрость его мы допустим к обряду.

Пусть примет, какую захочет, награду.

Чудесного мальчика, царь, одари ты,

Лишь явится Такшака, змей ядовитый».

Хотел было царь молвить мальчику слово:

«Не жаль для тебя мне подарка любого», -

Но жрец-возглашатель, в душе недовольный,

Сказал: «Не спеши ты, о царь своевольный!

Еще в наше пламя, живому враждебный,

Не ринулся Такшака, змей непотребный».

Сказал Джанамеджая: «Гимны возвысьте,

К погибели Такшаку-змея приблизьте».

Жрецы отвечали: «Открылось нам в гимнах,

В сверкании пламени, в угольях дымных,

Что прячется Такшака гнусный вне дома,

В обители Индры, властителя грома».

И брахманы, сильные мощью познанья,

Усилили гимны, мольбы, заклинанья,

И пламя, хранимое вечным законом,

Почтили, насытили маслом топленым.

Внезапно увидели: по небу мчится,

Сверкая, громами гремя, колесница.

То Индра летел, окружен облаками,

Небесными девами, полубогами.

Летел он, жрецов услыхав призыванья,

Летел он, а в складках его одеянья,

Где тучи простерлись могучим размахом,

Змей Такшака прятался, мучимый страхом.