(Не только тебе, не тебе одному, —

Цветы и зеленые ветки я всем приношу гробам,

Ибо свежую, как утро, хотел бы пропеть я песню тебе, о светлая и священная смерть!

Всю тебя букетами роз,

О смерть, всю тебя покрываю я розами и ранними лилиями,

Но больше всего сиренью, которая цветет раньше всех,

Я полной охапкой несу их тебе, чтобы высыпать их на тебя, —

На тебя и на все твои гробы, о смерть.)

О плывущая в западном небе звезда,

Теперь я знаю, что таилось в тебе, когда месяц назад

Я шел сквозь молчаливую прозрачную ночь,

Когда я видел, что ты хочешь мне что-то сказать, ночь за ночью склоняясь ко мне,

Все ниже поникая с небес, как бы спускаясь ко мне (а все прочие звезды глядели на нас),

Когда торжественной ночью мы блуждали с тобою (ибо что-то не давало мне спать),

Когда ночь приближалась к рассвету и я глядел на край неба, на запад, и увидел, что вся ты в истоме тоски,

Когда прохладною прозрачною ночью я стоял на взгорье, обвеваемый бризом,

И смотрел, где прошла ты и куда ты ушла в ночной черноте,

Когда моя душа, вся в тревоге, в обиде, покатилась вслед за тобою, за печальной звездой,

Что канула в ночь и пропала.

Пой же, пой на болоте,

О певец, застенчивый и нежный, я слышу твою песню, твой призыв,

Я слышу, я скоро приду, я понимаю тебя,

Но я должен помедлить минуту, ибо лучистая звезда задержала меня,

Звезда, мой уходящий товарищ, держит и не пускает меня.

О, как я спою песню для мертвого, кого я любил?

И как я спою мою песню для милой широкой души, что ушла?

И какие благовония принесу на могилу любимого?

Морские ветры с Востока и Запада,

Дующие с Восточного моря и с Западного, покуда не встретятся в прериях, —

Эти ветры — дыхание песни моей,

Их благовоние я принесу на могилу любимого.

О, что я повешу на стенах его храмины?

Чем украшу я мавзолей, где погребен мой любимый?

Картинами ранней весны, и домов, и ферм,

Закатным вечером Четвертого месяца, серым дымом, светозарным и ярким,

Потоками желтого золота великолепного, лениво заходящего солнца,

Свежей сладкой травой под ногами, бледно-зелеными листьями щедрых дерев,

Текучей глазурью реки — ее грудью, кое-где исцарапанной набегающим ветром,

Грядою холмов на речных берегах с пятнами теней и с большим изобилием линий на фоне небес,

И чтобы тут же, поблизости, — город с грудой домов, со множеством труб дымовых,

И чтобы бурлила в нем жизнь, и были бы мастерские, и рабочие шли бы с работы домой.

Вот тело и душа — моя страна,

Мой Манхаттен, шпили домов, искристые и торопливые воды, корабли,

Разнообразная широкая земля, Юг и Север в сиянии, берега Огайо, и сверкающая, как пламя, Миссури,

И бесконечные вечные прерии, покрытые травой и маисом.

Вот самое отличное солнце, такое спокойное, гордое,

Вот лилово-красное утро с еле ощутимыми бризами,

Безграничное сияние, мягкое, постепенно растущее,

Чудо, разлитое повсюду, омывающее всех, завершительный полдень,

Сладостный близкий вечер, желанная ночь и звезды,

Что сияют над моими городами, обнимая человека и землю.

Пой же, пой, серо-бурая птица,

Пой из пустынных болот, лей песню с укромных кустов,

Бесконечную песню из сумерек лей, оттуда, где ельник и кедр.

Пой, мой любимейший брат, щебечи свою свирельную песню,

Человеческую громкую песню, звучащую безмерной тоской.

О звенящий, и свободный, и нежный!

О дикий, освобождающий душу мою, о чудотворный певец,

Я слушаю тебя одного, но звезда еще держит меня (и все же она скоро уйдет),

Но сирень с властительным запахом держит меня.

Пока я сидел среди дня и смотрел пред собою,

Смотрел в светлый вечереющий день с его весенними нивами, с фермами, готовящими свой урожай,

В широком безотчетном пейзаже страны моей, с лесами, с озерами,

В этой воздушной неземной красоте (после буйных ветров и шквалов),

Под аркою неба предвечерней поры, которая так скоро проходит, с голосами детей и женщин,

Я видел неугомонные приливы-отливы морей, я видел корабли под парусами,

И близилось богатое лето, и все поля были в хлопотливой работе,

И бесчисленны были людские дома, и в каждом доме была своя жизнь,

И вскипала кипучесть улиц, и замкнуты были в себе города, — и вот в это самое время,

Обрушившись на всех и на все, окутав и меня своей тенью,

Надвинулась туча, длинный и черный плащ,

И мне открылась смерть и священная сущность ее.

И это знание сущности смерти шагает теперь рядом со мною с одной стороны,

И эта мысль о смерти шагает рядом с другой стороны,

И я — посредине, как гуляют с друзьями, взяв за руки их, как друзей,

Я бегу к бессловесной, таящейся, все принимающей ночи,

Вниз, к морским берегам, по тропинке у болота во мраке,

К темным торжественным кедрам и к молчаливым елям, зловещим, как призраки.

И певец, такой робкий со всеми, не отвергает меня,

Серо-бурая птица принимает нас, трех друзей,

И поет славословие смерти, песню о том, кто мне дорог.

Из глубоких, неприступных тайников,

От ароматных кедров и елей, таких молчаливых, зловещих, как призраки,

Несется радостное пение птицы.

И чарующая песня восхищает меня,

Когда я держу, словно за руки, обоих ночных товарищей,

И голос моей души поет заодно с этой птицей.

Ты, милая, ты, ласковая смерть,

Струясь вокруг меня, ты, ясная, приходишь, приходишь

Днем и ночью, к каждому, ко всем!

Раньше или позже, нежная смерть!

Слава бездонной Вселенной

За жизнь и радость, за любопытные вещи и знания,

И за любовь, за сладкую любовь, — но слава ей, слава, слава

За верные и хваткие, за холодящие объятия смерти.

Темная мать! Ты всегда скользишь неподалеку тихими и мягкими шагами,

Пел ли тебе кто-нибудь песню самого сердечного привета?

Эту песню пою тебе я, я прославляю тебя выше всех,

Чтобы ты, когда наступит мой час, шла твердым и уверенным шагом.

Могучая спасительница, ближе!

Всех, кого ты унесла, я пою, радостно пою мертвецов,

Утонувших в любовном твоем океане,

Омытых потоком твоего блаженства, о смерть!

От меня тебе серенады веселья,

Пусть танцами отпразднуют тебя, пусть нарядятся, пируют,

Тебе подобают открытые дали, высокое небо,

И жизнь, и поля, и громадная многодумная ночь.

Тихая ночь под обильными звездами,

Берег океана и волны — я знаю их хриплый голос,

И душа, обращенная к тебе, о просторная смерть под густым покрывалом,

И тело, льнущее к тебе благодарно.

Над вершинами деревьев я возношу мою песню к тебе,

Над волнами, встающими и падающими, над мириадами полей и широкими прериями,

Над городами, густо набитыми людом, над кишащими людом дорогами, верфями,

Я шлю тебе эту веселую песню, радуйся, радуйся, о смерть!