Я учитель атлетов.

Если твоя грудь после учения станет шире моей, ты докажешь, что и моя широка,

И тот докажет, что он усвоил мой стиль борьбы, кто убьет своего учителя насмерть.

Мне люб лишь такой мальчуган, что станет мужчиной не чужими стараньями, а только своими делами,

Он предпочтет быть беспутным, лишь бы не стать благонравным из страха или стадного чувства,

Свою милую любит он сильно и ест свое жаркое с аппетитом,

Любовь без взаимности или обида режет его сильнее, чем острая сталь,

Отлично он умеет скакать на коне, драться, стрелять в мишень, править парусным яликом, петь песни, играть на банджо,

Бородатые лица, или изрытые оспой, или с рубцами и шрамами милее ему, чем лощеные,

И черные от загара лица милее ему, чем те, что боятся солнца.

Я учу убегать от меня, но кто может убежать от меня?

Кто бы ты ни был, отныне я не отступлю от тебя ни на шаг,

Мои слова не перестанут зудеть в твоих ушах, покуда ты не уразумеешь их смысла.

Не ради доллара я говорю тебе эти слова, не для того, чтоб заполнить время, покуда я жду парохода.

(Они настолько же твои, как и мои, я действую в качестве твоего языка,

У тебя во рту он опутан и связан, а у меня начинает освобождаться от пут.)

Клянусь, что под крышею дома я никогда ничего не скажу ни о любви, ни о смерти,

И клянусь, я открою себя лишь тому или той, кто сблизится со мною на воздухе.

Если вы хотите понять меня, ступайте на гору или на берег моря,

Ближайший комар — комментарий ко мне, и бегущие волны — ключ,

Молот, весло и ручная пила подтверждают мои слова.

Никакая комната с закрытыми ставнями, никакая школа не может общаться со мной,

Бродяги и малые дети лучше уразумеют меня.

Мальчишка-мастеровой всего ближе ко мне, он знает меня хорошо,

Лесоруб, который берет на работу топор и кувшин, возьмет и меня на весь день,

Фермеру-подростку, что пашет в полях, приятно услышать мой голос,

На судах, которые мчатся под парусом, мчатся мои слова, я иду с матросами и рыбаками и крепко люблю их.

Солдат в походе или в лагере — мой,

Многие ищут меня в ночь перед боем, и я не обману их надежды,

В эту торжественную ночь (быть может, их последнюю ночь) те, которые знают меня, ищут меня.

Мое лицо трется о лицо зверолова, когда он лежит в одеяле,

Извозчик, размышляя обо мне, не замечает толчков своей фуры,

Молодая мать и старая мать понимают меня,

И девушка, и замужняя женщина оставляют на минуту иглу и забывают все на свете, —

Все они хотят воплотить то, что я говорил им.

Я сказал, что душа не больше, чем тело,

И я сказал, что тело не больше, чем душа,

И никто, даже бог, не выше, чем каждый из нас для себя,

И тот, кто идет без любви хоть минуту, на похороны свои он идет, завернутый в собственный саван,

И я или ты, без полушки в кармане, можем купить все лучшие блага земли,

И глазом увидеть стручок гороха — это превосходит всю мудрость веков,

И в каждом деле, в каждой работе юноше открыты пути для геройства,

И каждая пылинка ничтожная может стать центром вселенной,

И мужчине и женщине я говорю: да будет ваша душа безмятежна перед миллионом вселенных.

И я говорю всем людям: не пытайте о боге,

Даже мне, кому все любопытно, не любопытен бог.

(Не сказать никакими словами, как мало тревожит меня мысль о боге и смерти.)

В каждой вещи я вижу бога, но совсем не понимаю его,

Не могу я также поверить, что есть кто-нибудь чудеснее меня.

К чему мне мечтать о том, чтобы увидеть бога яснее, чем этот день?

В сутках такого нет часа, в каждом часе такой нет секунды, когда бы не видел я бога,

На лицах мужчин и женщин я вижу бога и в зеркале у меня на лице,

Я нахожу письма от бога на улице, и в каждом есть его подпись,

Но пусть они останутся, где они были, ибо я знаю, что, куда ни пойду,

Мне будут доставлять аккуратно такие же во веки веков.

Ты же, о Смерть, и горькие объятия Смерти, напрасно пытаетесь встревожить меня.

Без колебаний приступает к своему труду акушер,

Я вижу, как его рука нажимает, принимает, поддерживает,

Я лежу у самого порога этих изящных и эластичных дверей

И замечаю выход, замечаю прекращение боли.

А ты, Труп, я думаю, ты хороший навоз, но это не обижает меня,

Я нюхаю белые розы, благоуханные, растущие ввысь,

Я добираюсь до лиственных губ и до гладких грудей дынь.

А ты, Жизнь, я уверен, ты — остатки многих смертей.

(Не сомневаюсь, что прежде я и сам умирал десять тысяч раз.)

Я слышу ваш шепот, о звезды небес,

О солнца, о травы могил, о вечные изменения и вечные продвижения вперед,

Если уж вы молчаливы, что же могу сказать я?

О мутной луже в осеннем лесу,

О луне, что спускается с круч тихо вздыхающих сумерек,

Качайтесь, искры света и мглы, — качайтесь на черных стеблях, гниющих в навозе,

Качайтесь, пока так бессмысленно стонут иссохшие сучья.

Я возношусь от луны, я возношусь из ночи,

Я вижу, что это страшное марево — отражение полдневного солнца,

Я поднимаюсь к основному и главному от великого или малого отпрыска.

Есть во мне что-то — не знаю что, но знаю: оно во мне.

Тело мое, потное и скрюченное, каким оно становится спокойным тогда,

Я сплю — я сплю долго.

Я не знаю его — оно безыменное — это слово, еще не сказанное,

Его нет ни в одном словаре, это не изречение, не символ.

Нечто, на чем оно качается, больше земли, на которой качаюсь я,

Для него вся вселенная — друг, чье объятье будит меня.

Может быть, я мог бы сказать больше. Только контуры!

Я вступаюсь за моих братьев и сестер.

Видите, мои братья и сестры?

Это не хаос, не смерть — это порядок, единство, план — это вечная жизнь, это Счастье.