Огромное, яркое солнце, как быстро ты убило бы меня,

Если бы во мне самом не всходило такое же солнце.

Мы тоже восходим, как солнце, такие же огромные, яркие,

Свое мы находим, о душа, в прохладе и покое рассвета.

Моему голосу доступно и то, куда не досягнуть моим глазам,

Когда я шевелю языком, я обнимаю миры и миллионы миров.

Зрение и речь — близнецы, речь не измеряется речью,

Она всегда глумится надо мной, она говорит, издеваясь:

« Уолт, ты содержишь немало, почему ты не дашь этому выйти наружу?»

Ну, довольно издеваться надо мною, слишком много придаешь ты цены произнесению слов,

Разве ты не знаешь, о речь, как образуются под тобою бутоны?

Как они ждут во мраке, как защищает их стужа?

Земля, расступающаяся перед моими вещими воплями,

Я первопричина всех явлений, все они у меня в равновесии,

Мое знание в моем живом теле, оно в соответствии со смыслом всего естества,

Счастье (пусть всякий, кто слышит меня, сейчас же встанет и пойдет его искать).

Не в тебе мое основное достоинство, я не позволю тебе отнимать у меня подлинную личность мою,

Измеряй миры во вселенной, но не пытайся измерить меня,

Только взглянув на тебя, я вызову в тебе самое лучшее.

Ни писание, ни речь не утверждают меня,

Все, что утверждает меня, выражено у меня на лице,

Даже когда мои губы молчат, они посрамляют неверующих.

Теперь я буду слушать, только слушать,

Все, что услышу, внесу в эту песню, пусть она обогащается звуками.

Я слышу бравурные щебеты птиц, шелест растущей пшеницы, болтовню разгоревшихся щепок, на которых я варю себе пищу,

Я слышу свой любимейший звук, звук человеческого голоса,

Я слышу, звуки бегут сообща, все вместе или один за другим,

Звуки города и звуки природы, дневные звуки и звуки ночей,

Многословные разговоры юнцов со своими друзьями, громкий смех рабочих за едой,

Озлобленный бас расторгаемой дружбы, еле слышный шепот больного,

Судью, прижимающего руки к столу, когда его побелевшие губы произносят смертный приговор,

Выкрики грузчиков, разгружающих судно, припев матросов, отдающих якоря,

Колокола, что возвещают пожар, грохот быстро бегущих пожарных машин с бубенцами и цветными огнями,

Свисток паровоза, громыханье подходящего поезда,

Тягучие звуки марша в голове многолюдной колонны, люди шагают попарно

(Они идут воздать почести какому-то трупу, к их флагам привязаны ленты из черного крепа).

Я слышу виолончель (эти скорбные жалобы юного сердца),

Я слышу пронзительные звуки корнета, они торопливо скользят ко мне в уши;

Сладкие-сладкие боли пробегают у меня по животу и по груди.

Я слышу хор, это опера.

Ах, это поистине музыка, которая мне по душе,

Тенор, широкий и свежий, как мир, наполняет меня всего,

Звуки, что льются из его округленного рта, наполняют меня до краев.

Я слышу хорошо обработанный голос сопрано,

Оркестр кружит меня в бешеном вихре, он мчит меня кругами Сатурна,

Он исторгает у меня такие экстазы, каких я и не подозревал в себе прежде,

Он несет меня на всех парусах, я болтаю босыми ногами, их лижут ленивые волны,

Он хлещет меня яростным градом, и я задыхаюсь,

Я захлебнулся медвяным морфием, он схватил меня за горло и душит,

А потом освобождает меня, чтобы я чувствовал загадку загадок,

И это зовется у нас Бытием.

Быть, существовать в любом обличье — что это такое?

(Мы вращаемся все время по кругу и вечно приходим назад),

Когда мы в начале пути, недурно побыть и моллюском в крепкой раковине.

Крепкой раковины нет у меня,

Стою ли я или хожу, все мое тело покрыто быстрыми, расторопными щупальцами,

Они схватывают каждый предмет и проводят его сквозь меня, и это не причиняет мне боли.

Я просто ощупываю пальцами, шевелюсь и сжимаю и счастлив,

Прикоснуться своим телом к другому — такая безмерная радость, какую еле может вместить мое сердце.

Прикоснуться, не больше? и вот я уже другой человек,

В мои жилы врываются эфир и огонь,

И то коварное, что таится во мне, перебежчиком спешит им на помощь,

И молния играет в моем теле, испепеляя то, что почти — я сам,

И руки-ноги мои цепенеют от злобных возбудителей похоти,

Они жаждут выжать из меня всю мою кровь, которой сердце мое не хочет отдать,

Они нападают на меня, как распутные твари, и я не в силах противиться им,

Они как будто нарочно отнимают у меня все мое лучшее,

Расстегивают одежду мою, прижимаются к моей голой груди,

Они похищают у меня, распаленного, и тихость лугов, и спокойствие солнца,

И все чувства, которые родственны этим, они бесстыдно гонят от меня,

Они подкупают меня уверениями, будто они будут пастись лишь на окраинах моего существа,

И какое им дело, что я смертельно устал, что я возмущен, разгневан,

Они приводят все прочее стадо, чтоб оно тоже надо мной поглумилось,

А потом сбегаются все на далекой полоске земли терзать меня тоской и унынием.

Часовые, оберегавшие каждую часть моего существа, оставили меня без охраны,

Они отдали меня, беззащитного, кровавому мародеру,

Они столпились вокруг, чтобы свидетельствовать против меня и помочь моим лютым врагам.

Я весь оказался во власти предателей,

Я стал говорить как безумный, здравый смысл покинул меня, оказывается, я-то и есть величайший изменник,

Я первый ушел на эту далекую полоску земли, отнес себя туда своими руками.

Ты, подлое прикосновение! Что же ты делаешь со мной? Я весь задыхаюсь.

Открой же скорей свои шлюзы, иначе мне не вынести тебя.