Думал ли кто, что родиться на свет — это счастье?

Спешу сообщить ему или ей, что умереть — это такое же счастье, и я это знаю.

Я умираю вместе с умирающими и рождаюсь вместе с только что обмытым младенцем, я весь не вмещаюсь между башмаками и шляпой.

Я гляжу на разные предметы: ни один не похож на другой, каждый хорош,

Земля хороша, и звезды хороши, и все их спутники хороши.

Я не земля и не спутник земли,

Я товарищ и собрат людей, таких же бессмертных и бездонных, как я

(Они не знают, как они бессмертны, но я знаю).

Все существует для себя и своих, для меня мое, мужское и женское,

Для меня те, что были мальчишками, и те, что любят женщин,

Для меня самолюбивый мужчина, который знает, как жалят обиды,

Для меня невеста и старая дева, для меня матери и матери матерей,

Для меня губы, которые улыбались, глаза, проливавшие слезы,

Для меня дети и те, что рождают детей.

Скиньте покровы! предо мною вы ни в чем не виновны, для меня вы не отжившие и не отверженные,

Я вижу сквозь тонкое сукно и сквозь гингэм [109],

Я возле вас, упорный, жадный, неутомимый, вам от меня не избавиться.

Младенец спит в колыбели,

Я поднимаю кисею, и долго гляжу на него, и тихо-тихо отгоняю мух.

Юнец и румяная девушка свернули с дороги и взбираются на покрытую кустарником гору,

Я зорко слежу за ними с вершины.

Самоубийца раскинулся в спальне на окровавленном полу,

Я внимательно рассматриваю труп с обрызганными кровью волосами и отмечаю, куда упал пистолет.

Грохот мостовой, колеса фургонов, шарканье подметок, разговоры гуляющих,

Грузный омнибус, кучер, зазывающий к себе седоков, цоканье копыт по булыжнику.

Сани, бубенчики, громкие шутки, снежки,

Ура любимцам толпы и ярость разгневанной черни,

Шелест занавесок на закрытых носилках — больного несут в больницу,

Схватка врагов, внезапная ругань, драка, чье-то паденье,

Толпа взбудоражена, полицейский со звездою быстро протискивается в середину толпы,

Бесстрастные камни, что принимают и отдают такое множество эхо,

Какие стоны пресыщенных или умирающих с голоду, упавших от солнечного удара или в припадке,

Какие вопли родильниц, застигнутых схватками, торопящихся домой, чтобы родить,

Какие слова жили здесь, и были похоронены здесь, и вечно витают здесь, какие визги, укрощенные приличием,

Аресты преступников, обиды, предложения продажной любви, принятие их и отказ (презрительным выгибом губ),

Я замечаю все это, отзвуки, отголоски и отсветы этого — я прихожу и опять ухожу.

Настежь распахнуты ворота амбара,

Медленно въезжает фургон, тяжело нагруженный сеном,

Яркий свет попеременно играет на зеленом и буром,

Новые охапки сена наваливают на примятый, осевший стог.

Я там, я помогаю, я приехал, растянувшись на возу,

Я чувствовал легкие толчки, одну ногу я закинул за другую,

Я ухватился за жерди и прыгаю с воза, я хватаю тимофеевку и клевер,

Я кубарем скатываюсь вниз, и мне в волосы набивается сено.

Далеко, в пустыни и горы, я ушел один на охоту,

Брожу, изумленный проворством своим и весельем,

К вечеру выбрал себе безопасное место для сна,

И развожу костер, и жарю свежеубитую дичь,

И засыпаю на ворохе листьев, а рядом со мною мой пес и ружье.

Клиппер несется на раздутых марселях, мечет искры и брызги,

Мой взор не отрывается от берега, я, согнувшись, сижу за рулем или с палубы лихо кричу.

Лодочники и собиратели моллюсков встали чуть свет и поджидают меня,

Я заправил штаны в голенища, пошел вместе с ними, и мы провели время отлично;

Побывали бы вы с нами у котла, где варилась уха.

На дальнем Западе видел я свадьбу зверолова, невеста была краснокожая,

Ее отец со своими друзьями сидел в стороне, скрестив ноги, молчаливо куря, и были у них на ногах мокасины, и плотные широкие одеяла свисали с их плеч.

Зверолов бродил по песчаному берегу, одетый в звериные шкуры, его шею скрывали кудри и пышная борода, он за руку держал свою невесту.

У нее ресницы были длинны, голова непокрыта, и прямые жесткие волосы свисали на ее сладострастное тело и достигали до пят.

Беглый раб забежал ко мне во двор и остановился у самого дома,

Я услышал, как хворост заскрипел у него под ногами,

В полуоткрытую кухонную дверь я увидел его, обессиленного,

И вышел к нему, он сидел на бревне, я ввел его в дом, и успокоил его,

И принес воды, и наполнил лохань, чтобы он вымыл вспотевшее тело и покрытые ранами ноги,

И дал ему комнату рядом с моею, и дал ему грубое чистое платье;

И хорошо помню, как беспокойно водил он глазами и как был смущен,

И помню, как я наклеивал пластыри на исцарапанную шею и щиколотки;

Он жил у меня неделю, отдохнул и ушел на Север,

Я сажал его за стол рядом с собою, а кремневое ружье мое было в углу.

Двадцать восемь молодых мужчин купаются у берега,

Двадцать восемь молодых мужчин, и все они так дружны;

Двадцать восемь лет женской жизни, и все они так одиноки.

Отличный дом у нее на пригорке у самого моря,

Красивая, богато одетая, за ставней окна она прячется.

Кто из молодых мужчин ей по сердцу больше всего?

Ах, и самый нескладный из них кажется ей красавцем!

Куда же, куда вы, милая? ведь я вижу вас,

Вы плещетесь в воде вместе с ними, хоть стоите у окна неподвижно.

И вот она прошла здесь по берегу, двадцать девятая, смеясь и танцуя,

Те не видят ее, но она видит и любит.

Бороды у молодых мужчин блестели от воды, вода стекала с их длинных волос,

Ручейки бежали у них по телам.

И так же бежала у них по телам рука-невидимка

И, дрожа, пробегает все ниже от висков и до ребер.

Молодые мужчины плывут на спине, и их животы обращаются к солнцу, и ни один не спросит, кто так крепко прижимается к нему.

И ни один не знает, кто это, задыхаясь, наклонился над ним

И кого он окатывает брызгами.