Но в тот день я не знала, что квитанция фальшивая, и даже в ответном письме успела поблагодарить заказчика и, повинуясь Momentlaune, зачем-то похвасталась, что теперь куплю прекрасные крокодиловые сапожки, о которых так давно мечтала. Это я сделала, зная по опыту, что такие подробности от партнера-женщины всегда производят на заказчика-мужчину приятное впечатление, разбавляя формализм деловой переписки и вызывая снисхождение и благосклонность при жестких финансовых запросах.
Разумеется, у Жанны, изображавшей менеджера Иванова, мое сообщение о новых крокодиловых сапожках вызвало лишь очередной выброс желчи в кровоток. Но я об этом не знала.
Я действительно уже успела на последнюю наличность купить эти сапожки перед тем, как отправилась фотографировать эту самую стройку по указанному адресу в какой-то адской промзоне за МКАДом.
Стройка оказалась обнесена со всех сторон забором, и сфотографировать ее можно было разве что сверху. Словно бы именно для этого рядом располагалась жилая башня — единственное место, откуда удалось бы сфотографировать поганую стройку. Лифт поднял меня на 22-й этаж, и дальше я пошла по железной лесенке на крышу — открытую и удивительно необжитую местными тинами. Похоже, здесь не ступала нога человека со времен строительства. Как я позже выяснила, дом был муниципальной резервацией, куда выселяли пенсионеров из квартир в центре Москвы.
Итак, стояло лето с тридцатиградусной жарой, но босоножки я несла в пакете, а к чердаку подошла в обалденных крокодиловых сапожках: во-первых — новых, во-вторых — теплых, в-третьих — на огромнейших каблуках. Это меня спасло. У самого выхода на раскаленный битум крыши, на импровизированном пороге в куче строительного мусора и мятых газет был замаскирован здоровенный волчий капкан. Нога осталась цела, а вот правый сапог оставалось только выкинуть.
Мэйби, кто-нибудь другой решил бы, что это случайность. Что капкан установлен на чердаке несмышленой детворой для поимки Карлсона или столетними ветеранами ВОВ для борьбы с местными клошарами, оказавшимися чуть менее успешными в деле выбивания жилплощади у муниципалитета.
Но увы — я слишком хорошо знала Жанну. Это была ее типичная боевая комбинация-двухходовка — громоздкая, ненадежная и абсурдная.
Если бы Жанна выросла на книгах Дюма и Конан Дойла, в ее боевых комбинациях наверняка бы прослеживался определенный аристократизм викторианской эпохи и здоровое европейское чувство юмора. Если бы Жанна день за днем ездила в офис в общественном транспорте, неустанно пломбируя извилины мозга современным ироническим детективом, в ее выходках по крайней мере наличествовала бы определенная доля русской женственности или хотя бы попсовости. Но Жанна, дитя нашего поколения, выросла на комиксах американского пошиба. Комиксы; кинофильмы, снятые по комиксам; комиксы, нарисованные по мотивам фильмов, снятых по комиксам, — Жанна настолько плотно жила в этом мире, что иногда, забывшись, даже начинала разговаривать мужским голосом, неосознанно подражая тому мужику, который в одиночку переозвучивает низкосортные американские фильмы, в том числе и женских персонажей, которым Жанна старалась во всем подражать. Вся это кинокомиксовая ересь составляла тот base, которым она руководствовалась в планировании своей жизни и разработке коварных планов. Капканы на крыше, битвы на безлюдном заводе среди ползущих конвейеров, ванны с кислотой, расплавленный металл или дрессированные бегущие тараканы с наклеенной на панцире крупицей взрывчатки, отсчитывающей последние секунды, — именно эта труха наполняла ее сознание. Хотя понятно, что юной московской гёл из всего этого арсенала оказывался доступен лишь промасленный волчий капкан Воронежского металлургического завода, зловеще купленный в захудалом магазине «Рыболовство» и расчетливо установленный на крыше.
В этом не было коварства — лишь вульгарность драматургического решения и отсутствие фантазии. Лишь clinical идиотка могла разработать такую сложную и шаткую комбинацию, венцом которой оказывалась установленная на крыше бритва Оккама, закиданная макулатурой. Ничтожество, придумавшее это, не заслуживало даже серьезных усилий для мести. Однако месть была необходима.
Разумеется, триумф Жанны не являлся бы полным и не доставил бы ей радости, если бы она лично не наблюдала эффект своего злодейства. Я была уверена, что она весь день пряталась где-то поблизости с биноклем, а может, даже с фотиком, чтобы насладиться зрелищем, как я бодро войду в подъезд и как выползу оттуда в крови и с раздробленной ногой. Спрятаться для этого в доме она бы побоялась, потому что все-таки имела представление об УК, а установить камеру ей мешал врожденный технический идиотизм. Тот самый технический идиотизм, из-за которого Жанна не умела наладить партнерские отношения даже с собственным принтером, а врожденная симпатия лишь к мускулистым животным не давала ей наладить отношения с таким партнером, который смог бы ей наладить принтер.
Поэтому я приняла единственно верное решение: сняла и второй сапог, набила их оба изнутри мятыми газетами для придания выпуклой формы и выложила на крыше таким образом, чтобы у поднимающегося снизу по железной лесенке создавалась иллюзия, будто в проеме, ведущем на крышу, торчат ноги человека, лежащего там без сознания.
Волчий капкан я перенесла чуть вглубь и точно так же замаскировала газетами, убедившись, что с этой точки прекрасно виден и выход на крышу, и торчащие подошвы сапог, уходящих из проема в солнечную даль.
Повозиться пришлось, чтобы взвести капкан — это оказалось не женским делом. С первой попытки я чуть не осталась без мизинца, со второй — обломала ноготь. Но меня питало силами понимание, что я непременно должна с этим справиться, если с этим в одиночку справилась Жанна. Разумеется, можно было предположить, что она наконец нашла себе бойфренда, который ей помогал в злодействах, но я знала: бойфренды предпочитаемого ей формата отговорили бы ее от подобных затей, предложив банально набить мне морду.
Когда с капканом было покончено, осталось придумать, как покинуть дом. Я вышла на лестницу и стала аккуратно спускаться вниз, останавливаясь на каждой лестничной площадке и дергая все двери one by one.
Мозг любого россиянина, особенно если он застал советскую эпоху, относится к понятию жилища парадоксально. Напрочь лишенный опыта пребывания в частном доме-коттедже (даже в качестве гостя на час, домик в садовом товариществе Гиблое-2 на сто первом километре не в счет), россиянин искренне считает, что там, где входная дверь отделяет родимый коридор, комнату и сортир от остального враждебного мира, там кончается жилище и начинается территория врага размером с земной шар. На этой территории можно (и даже является определенной доблестью) гадить, мусорить, плевать, вести охоту, промысел и добычу полезных ископаемых, включая воровство лампочек и отвинчивание ручек с окон подъезда.
Проводя в лифте родного дома две минуты в день, час в месяц, двенадцать часов в год, наш человек делает все, чтобы лифт стал гаже, грязнее и исцарапаннее, а если однажды вечером в пятницу удастся от скуки вбить между кнопок лезвие ключа и что-нибудь в пульте сломать, человек считает себя победителем стихий, даже если в результате этого придется перевыполнить пятилетний план пребывания в лифте оптом и без перерыва.
Граница между интимом жилища и живой природой — входная дверь квартиры, и если она моется во время генеральной уборки, то лишь изнутри: мыть ее снаружи так же глупо, как пылесосить МКАД, протирать пыль со скал в Гималаях или отскабливать гуано чаек с валунов острова Врангеля.
Понятно, что кусок многосантиметровой фанеры не выглядит как firewall, эффективно отделяющий интим от гуана Врангеля. Поэтому наш человек ставит рядом с первой дверью вторую — на расстоянии вытянутого хомяка.
Но самое интересное начинается в домах, где еще одна дополнительная фанерка отгораживает от лестницы тамбур, общий для нескольких квартир. В этом тамбуре математически суммируются предрассудки обитателей всех дверей, поэтому если кто-то из жильцов считает эту территорию гуаном Врангеля, то она такой и будет, даже если остальные соседи готовы ее каждую осень пылесосить, а каждую весну доверять ей велосипед.