— Хорошо, сейчас вкратце объясню. Журналист — это такой скарабей, который пытается в скудной повседневности отыскать медиаповод и накатать из него большой интересный материал. От скарабея журналист отличается только тем, что скарабей не строит иллюзий, будто плод его труда полезен кому-то, кроме него самого, а журналист уверен, что делает большое одолжение человечеству.
Даша озадаченно молчала, и я думала, что она сейчас спросит, кто такой скарабей, но она спросила, что такое медиаповод.
Я задумалась. Набежавшая официантка умело смела посуду, метко покидала на поднос измятые салфетки и убежала, кинув прощальный взгляд, полный хмурого пожелания побыстрее освободить столик. Но уходить я пока не собиралась.
— Определение медиаповода я дать, пожалуй, не готова. Но сейчас попробую объяснить на примере. Медиаповод — это то, из чего у скарабеев пера и диктофона получится накатать обзор. Нащупать медиаповод можно по запаху — здесь нужно особое журналистское чутье. Когда тебе надо катать в неделю семь материалов, а все, что тебя хоть раз в жизни волновало, использовано в первые полторы недели, вот тут чутье приходит автоматически. А если не приходит — вон из профессии. Например, мы сидим и обедаем — это не медиаповод. К нам подошла официантка и попросила вас, Дарья, освободить столик — это тоже не медиаповод. Завязался скандал — это уже горячо, но пока не медиаповод. А вот когда вы, Дарья Филипповна, официантке откусили палец — вот это уже медиаповод.
— Фу, какая гадость, — поморщилась Дарья. — Но мысль я улавливаю.
— Думаю, пока нет. Я продолжу. Вот журналист просмотрел милицейскую сводку за сутки и узнал про откушенный палец. Палец сам по себе — не медиаповод. Но это — запах, по которому можно выйти на след. Тут начинается работа журналиста: он уже в голове придумал себе историю — например, о том, как жена узнала в официантке любовницу своего мужа, которую мечтала встретить десять лет…
— Интересная тема…
— Дарья, последний раз поправляю: история. Не тема — история. Отучаемся от дворового жаргона. Итак, журналист уже придумал интересную историю, тут же мысленно — он же творческий человек! — накатал материал и придумал даже эффектную мораль в конце. Журналист всегда излагает мнение прямолинейным текстом, поэтому мораль необходима, Итак, глаза его уже загорелись, и не хватает пары штрихов. Вот он берет диктофон или оператора с камерой и едет беседовать с очевидцами. То есть он так думает, что с очевидцами. На самом же деле к главным виновникам его не пустят, да и им не до того. А сдавать материал надо к вечеру. Поэтому он берет интервью у кого попало. Беседует с посетителями кафе, с милиционером, с врачом «скорой помощи» — даже не тем, который бинтовал палец, но выбирать не приходится. И вот он беседует, и каждый из них говорит о своем, и все это совсем не то, что ему нужно, и даже не то, из чего можно слепить другой интересный медиаповод. История не вырисовывается.
Официантка прошла мимо и посмотрела на нас с таким хмурым удивлением, что его сила должна была нас смести из-за столика и выкинуть на улицу. Даша недоуменно глянула на меня — дело пахло откушенным пальцем.
— Сейчас пойдем, — успокоила я ее. — Я уже заканчиваю мысль. Журналист приходит в состояние охотничьей собаки, которая не ела несколько дней: уже не осталось сил терпеливо выслеживать добычу, он тоскливо воет и готов укусить все, что шевелится. Такой неудовлетворенный журналист (а неудовлетворены они всегда) крайне опасен, потому что судорожно кусает любую информацию и отрыгивает из нее такой бред, что когда это выйдет в эфире или на бумаге, ты уже правды не докажешь. Для нас, деятелей офисного бизнеса, журналист крайне опасен, никогда не знаешь, что у него на уме. Если с ним согласишься поговорить, обязательно вляпаешься в такой большой круглый материал, от которого уже не отмоешься, когда он прокатится по СМИ.
— То есть любых контактов с журналистами нам надо избегать? — уточнила Даша.
Я пожала плечами.
— Здесь варианта ровно три. Первое: вообще не идти ни на какие контакты, закрывать лицо рукавом. Это если вообще не хочется быть участником данного конкретного медиаповода, то поступайте именно так. Второй вариант: сказать очень мало, очень продуманно и без дублей: произнести только ту фразу и только из тех отборных слов, из которых никто при всем желании не сможет потом нарезать никакой отсебятины. Если фраза одна — в репортаж пойдет только она. И наконец, третий вариант: наплести такой развесистой ереси, чтобы журналист при всем желании не смог из этого слепить материал, потому что его сочтут идиотом и — вон из профессии. Вот и все три способа общения с журналистами. Я это к чему рассказывала, напомните?
— К тому, чтобы мы в поездках представлялись журналистами.
— Да, именно. Ведь журналисты так себя зарекомендовали перед человечеством за последнюю тысячу лет, что мы с вами, Дарья, можем представляться журналистами сколько угодно и где угодно, вести себя как угодно и говорить что угодно. И никто не удивится — журналисты, дело понятное.
Возвращаясь в офис, мы встретили на проходной сидящих на кофрах телевизионщиков со штативами, а рядом суетилась барышня в боевой раскраске тележурналистки захудалого канала. Судя по горящим глазам, она пыталась сделать человечеству очередное великое одолжение, а сбой в пропускной системе ей не давал этого сделать.
— Обратите внимание, Дарья! — Я по очереди указала мизинцем на журналистку, на скучавшего около кофров оператора и курящего на крыльце пожилого осветителя. — Это то, о чем я говорила. Вот они, наши певчие. Вспомнишь шит — и вот он лежит. Интересно, что им понадобилось в Корпорации?
Пленка с пупырышками
Мы спустились с Дашей в подвал к нашим техникам. Подвал этот был самым настоящим подвалом, где офисного духа не чувствовалось. Разумеется, как в любом подвале, здесь доверительно пахло мочой. Но кроме этого, пахло стружками, краской, а в самой большой из его комнат, заваленных коробками, под лампой на двух проводках без абажура сидели наши два монтера и резались в самые банальные карты. По-моему, они остались здесь со времен завода и не вполне понимали, что теперь тут офис. В их обязанности входил всякий мелкий ремонт.
Поздоровавшись, я попросила отрезать мне здоровенный лоскут полиэтиленовой пленки с пупырышками. Не задавая вопросов, один из монтеров поднялся и ушел в зал, заставленный старыми упаковочными коробками от офисной техники, которые выкинуть руководству не позволяла то ли российская нищета, то ли российская жадность, то ли извечная российская боязнь, что когда-нибудь в страну вернутся настоящие хозяева, и перед этим надо успеть весь бизнес быстро свернуть и продать, а с упаковочными коробками он продастся почти как новый.
Лоскут пленки оказался сочный, свеженький, чуть розоватого оттенка, и пупырышки блестели выпукло и аппетитно, как блестят на коже брызги моря, отрисованные в Фотошопе для промо в глянце. Нигде в офисе больше не было такой классной пленки с пупырышками, я это знала точно. Не удержавшись, я хлопнула парочку. Даше тоже безумно хотелось похлопать пупырышков, но она ничего не говорила и никаких вопросов не задавала — просто топталась на месте и косилась на этот лоскут недоуменно и настороженно, как лошадь красноармейца на пулемет.
— Годится, девчонки? — сочным басом произнес монтер, и эхо покатилось по всем комнатам подвала.
— Спасибо, вы нас очень выручили. — Я аккуратно сложила пленку и спрятала в сумку.
— Приходите еще! — хохотнул он.
Дело было сделано.
Когда мы поднялись на первый этаж и уже подходили к логову Эльзы Мартыновны, я остановилась на инструктаж.
— Дарья, у нас есть враг, который сильно портит нам жизнь. Лучший способ борьбы — это знать о его планах. Мы поступим так — сейчас мы разделимся, я пойду прямо по коридору, а вы, Дарья, чуть задержитесь. И когда пройдете мимо логова, аккуратно загляните внутрь. Справа от ксерокса сидит белобрысая барышня с плохими зубами в черных узких очках — вам надо запомнить ее лицо и исчезнуть. У вас хорошая память на лица?