О любви
Обнажение на пляже легитимно с точки зрения современной морали. Пляж — это парад гениталий. Трудно себе вообразить другое столь же многолюдное общественное место, где мыслимо появиться в наряде, хоть сколь-нибудь напоминающем пляжный. Даже сельскохозяйственные арбайтн предъявляют к костюму полевых участников и участниц куда большие требования.
И здесь в полный рост всплывает лицемерие нашей морали. Тот, кто готов с возмущением обсуждать за чужой спиной неприличие юбчонки, приподнятой на миг офисным вентилятором, кто с отвращением высказывается про излишне широкое декольте, показавшее бретельку лифчика, кто готов протереть дыру в длиннющих простынях интернет-форумов, ругая кайму трусов, посмевшую выглянуть сзади над чьими-то джинсами с заниженной талией, кто рассуждает о kurewskiej вульгарности женщин, чересчур свободно развалившихся в кресле или посмевших развести коленки шире, чем если б те были смотаны скотчем, — все эти люди считают нормальным явиться на пляж прикрыв гениталии символическим шнурком и рухнуть посреди толпы, раскидав конечности морским пентаклем. Словно пытаются занять максимум планеты, позируя незримому объективу Google.maps. Пляж — это место, где никто не удивится, что у вас видны трусы. Более того, никто и не обратит на вас внимания. Кроме турков. О них стоит рассказать отдельно.
Турки — особая порода людей, которая имеет столь же мало общего *вырезано цензурой*, хотя в любом из современных полицейских государств подобные рассуждения, понятное дело, оказались бы бескомпромиссно вымараны цензурой из-за тотального несоответствия нормам fuckin fuckin fuckin политкорректности — жесткой и невыносимой как аппарат Елизарова. Хорошо, что Россию моральная лепра политкорректности пока не успела потрогать своей перебинтованной рукой, и обещает сделать это еще не скоро.
— Нет, — объясняла я Коле, — критика расползающегося турецкого генофонда не в моей компетенции. Как и держание разнокалиберных свечек в номерах соотечественниц. Содержательная критика русских туристок или, скажем, германских пенсионерок тоже мне не проплачена ни одним столичным глянцем. Но инфинитива на этот счет у меня нет: должна быть элементарная брезгливость, чтобы не польститься на засаленный предмет общественного пользования лишь потому, что он способен двадцать четыре часа в сутки строить глазки и повторять голосом синтезатора три ласковые фразы, выученные в русском чате среди малолеток Поволжья. Разумеется, наш соотечественник на фоне турка выглядит полной противоположностью: он не станет для тебя сворачивать салфетку хертом, а полотенце вензелем, не будет ежесекундно заглядывать в глаза, — тут Коля вдруг очнулся и потупился, — и не будет нахваливать стройность талии, которую, увы, не завернуть и в два полотенца, если дурацкий вензель удастся распутать, не обломав ногтей. Понятно, что отечественный мужчина в будуарном смысле катастрофически не подарок. Начать с того, что наш мужик во время секса не берет, а дает. Такова культура. С этим ничего не поделать. И то лишь это возможно, если суметь отловить его в сезон полового расцвета, короткий, как жизнь хомяка.
— Как это? — неожиданно для самого себя подал голос Коля.
— Это, — я лениво перевернулась на живот, поправив панамку, — от двадцати пяти и до тридцати. Те, кому за тридцать, уже больше морщатся, чем пыжатся. А те, кто моложе двадцати пяти, если и способны завалить даму, то только SMS-ками.
За моей спиной Коля смущенно икнул, а я вспомнила, что так и не поинтересовалась, сколько ему лет. Я продолжила:
— Сюда же добавим проблему носков. Которая у большинства настолько гулливерская, словно вся одежда, включая пальто, является одним монолитным носком. Наш мужик всерьез думает, что водопровод сделан не для того, чтобы принимать душ дважды в сутки, а чтобы лакать воду с похмелья. Сюда же добавим инфантилизм — во всем. Врожденное нежелание трудиться — везде и всюду, даже в постели барышни. Сюда же fantastic безграмотность во всем — россиянин скорее отыщет, где у авто клиренс, чем у дамы…
— Мороженое, кола?! — гортанно раздалось над моей головой и перешло в цоканье языком.
— Вот полюбуйся — мы в Турции всего три часа, а меня уже бесит это внимание! — Я взмахнула рукой, не поворачиваясь: — Сэнкю-ноу, гоу-гоу!
Сервис исчез так же быстро, как и появился.
— Сбил с мысли, — была вынуждена констатировать я, разглядывая мелкие обломки ракушек перед носом. — О чем я говорила, ты следил за мыслью?
Коля промолчал.
— Ах да, возвращаясь к гендерному дискурсу, — вспомнила я, — мужик отечественного производства не подарок. Но у него есть, по крайней мере, одно ценное качество: он ленив и безразличен к женщинам. А это, друг мой, тонизирует. Настоящее безразличие к самке может себе позволить только самец-альфа — вожак, у которого все есть. Посмотри на турков: *вырезано цензурой* как никогда не стал бы юлить самец, чьи гены имеют хоть мизерабельную ценность для окружающих самок.
— А как же ухаживания? — спросил Коля, и стало ясно, что за ужином мне предстоит куда более глобальная образовательная лекция.
Но для начала я отправилась купаться.
Солнце еще не думало садиться; мы сели за столик в людном зале, и настроение мое после моря и пляжа оказалось на удивление миролюбивым.
— Можно тебе задать нескромный вопрос, Коля? — начала я.
— Можно, — ответил Коля, и лицо его сделалось таким бледным, какое бывает у человека, из последних сил старающегося не покраснеть.
— Я тебе его уже задавала, но хочу спросить еще раз. Вопрос серьезный, хотела с тобой посоветоваться. Итак, скажи, если бы существовала в мире некая сила, согласная исполнить твое желание, что бы ты попросил? Подумай крепко!
— Любви! — повторил Коля, не задумываясь. — А ты?
— Даже не знаю. Все предыдущие советчики предлагали мне брать у судьбы деньгами. Ты предлагаешь любовь.
— Я умею зарабатывать! — поспешил Коля уверить меня, что понимает все мои слова неправильно.
Я поморщилась.
— Тебе не хватает любви, Коля?
— А тебе не хватает денег, Леночка?
— Илена, — одернула я.
— Извини. — Он заложил ногу на ногу, пытаясь принять позу поуверенней. — Да, мне не хватает любви.
— Прости мой impression, но, по-моему, ты лишь ею и одержим.
— Разумеется, речь о любви взаимной, — снисходительно пояснил Коля, внимательно следя за мной.
— Выходит, твое заветное желание относится вовсе не к тебе? Ты планируешь осчастливить своей любовью некое третье лицо ради собственного удовольствия? — Я неспешно раскурила ментоловую сигарету. — Тебе не кажется такая позиция потребительской?
— Почему потребительской?! — надулся Коля. — Это же взаимная любовь! Ей же тоже будет счастье!
— Ты феерически нескромен, Коля, — не удержалась я. — Ну хорошо, допустим, ты при помощи магической силы подсадил выбранную жертву на свою взаимную любовь. Расскажи, что ты дальше планируешь делать с вашей любовью?
— Как что? Жить! — растерялся Коля. — Просто жить.
— Тебе что-то мешает жить сейчас? — Я гламурно стряхнула пепел и снова посмотрела ему в глаза.
— Да! — с вызовом ответил Коля.
Я усмехнулась.
— Это плохой прогноз. Если ты не можешь успешно справляться с жизнью в одиночку, какой шанс, что ты справишься с жизнью в паре, когда дела и проблемы удвоятся? Только если партнер все будет делать за двоих.
— То есть в любовь ты не веришь… — задумчиво цыкнул зубом Коля.
К счастью, тут, наконец, подбежали турки и принялись танцевать вокруг нашего столика, расставляя тарелки. И я им была благодарна за это опоздание. Они избавили меня от изречения скучнейших банальностей.
— Вернемся к нашему гендерному дискурсу, — сообщила я, когда последний турок удалился, протерев зачем-то на прощание вазочку с розой какой-то тряпочкой. — Я вижу, ты плохо понимаешь разницу между самцом и самкой. Кто ты?
— My… мужчина, — произнес Коля, заглатывая кусок лаваша. — Самец.