К тому же я еще не видел Анны. Изображается, будто я прибываю только сегодня утром. Вчера, в ответ на ее настойчивые обо мне расспросы, ей сказали, желая проверить, достаточно ли она крепка, что от Дмитрия получена телеграмма, извещающая о моем выезде. Она тотчас же расплакалась. Это и побудило меня отложить свое появление до сегодняшнего утра…

Подробности этих 80 часов мучений, сообщенные мне Аксаковым, ужасны^*. Избавлю вас от них… И если она вышла из них живою, то благодаря своей невероятной силе духа и, еще надо сказать, благодаря своей пылкой вере. Ибо именно с их помощью она подавила, она усмирила отчаяние, внутренний бунт против того, что столько страданий перенесено только затем, чтобы произвести на свет труп…

В подобной ситуации от проклятий может удержать лишь готовность благословить, — малейшее же раздражение, если бы она ему поддалась, несомненно убило бы ее. — Но повторяю, я далек от того, чтобы праздновать победу…

Судя по всему, что я узнал, принимавший роды акушер должен быть чудовищным невеждой, иначе он не допустил бы, чтобы пытка, которую терпела бедняжка, длилась 80 часов. Но ничего не делалось вовремя, и когда ребенок был наконец извлечен целиком, по некоторым признакам заключили, что он уже более двух суток как мертв, удушен. Правда, это несчастное дитя было ненормально крупным, пятнадцати вершков в длину… Но довольно об этом. Нет смысла вдаваться в детали, пока борьба еще продолжается…

Путешествие мое было нерадостным, но комфортным. Просторное купе со мной делил всего один попутчик — к тому же знакомый — некий князь Мещерский, приятель Софи Зыбиной^* и большой поклонник ее дочери…^* Я мог совершенно спокойно спать, куда лучше, чем этой ночью, когда мне мешал отвратительный храп Щуки, которого я в конце концов выставил за дверь…

Засим прощайте… до вашего следующего письма. Скучаете ли вы по мне немножко? Не бойтесь в этом признаться.

Тютчевой Эрн. Ф., 27 октября 1867^*

Moscou. Vendredi. 27 octobre

Ma chatte chérie. C’est hier que tu dois avoir reçu, par moi aussi bien que par Jean, la triste nouvelle des couches d’Anna. Je suis parti aussitôt, pour venir ici, m’attendant au pire… Ce pire, Dieu merci, ne s’est pas réalisé. Dès mon arrivée je l’ai déjà beaucoup mieux que je n’osai l’espérer — et aujourd’hui, septième jour après ses couches, ce mieux se soutient et s’affirme.

Mais ces couches ont été quelque chose d’horrible… 80 heures de travail, et tout cela pour mettre au monde un enfant mort. — Il y a de ces combinaisons d’une cruauté si savamment ingénieuse qu’on est forcé d’y voir une intention… providentielle. Reste seulement à la qualifier… L’enfant, à ce qu’il paraît, était plus que développé. Il mesurait quinze verschoks et avait l’air d’un nouveau-né de trois mois. Quand il est venu au monde, il était mort, au dire de l’accoucheur, depuis deux fois vingt-quatre heures, étranglé par le cordon ombilical, deux fois roulé autour de lui… C’était un massacre…

Je ne puis admettre que les choses n’eussent pu se passer autrement et qu’un accoucheur, qui laisse durer le travail 80 heures avant de recourir aux fers, ne soit un imbécile. Déjà durant la grossesse son manque absolu d’appréciation aurait dû le faire supposer, et certes tes avertissements, que j’avais soin, chaque fois, de transmettre à Anna, n’étaient que trop fondés… Mais rien n’y a fait, il fallait que les choses se passassent ainsi… Ce qui a sauvé dans cette terrible crise la vie de la pauvre Anna, c’est sa grande énergie morale et, je dois le reconnaître, sa foi religieuse. Dix minutes après ses couches elle se confessait, et se remontait par la confession. — Si elle eût fléchi dans ce premier moment, si elle eût cédé au sentiment d’irritation et de désespoir, qu’une aussi cruelle déception devait lui faire éprouver, — elle était perdue… Elle se fait traiter homéopathiquement, et n’a presque pas eu de fièvre jusqu’à présent. Seulement elle se sent toute meurtrie et souffre beaucoup d’hémorroïdes qui se sont déclarées aussitôt après ses couches.

D’après les dernières nouvelles, reçues de Wurzbourg, Kitty et sa tante doivent le quitter demain. Elles seront à Pétersbourg le 2 novembre et pourront être ici le 5 ou le 6. Il est probable que je resterai ici jusqu’à leur retour.

La pauvre Anna te fait dire mille tendresses, ainsi qu’à Marie. Elle compte beaucoup sur votre sympathie… Il faut avouer que mes filles ne sont pas heureuses.

Hier nous avons fêté ici le jour de nom de Dima, et aujourd’hui c’est la fête de Kitty. Je vais de ce pas lui expédier un télégramme à Wurzbourg qui en même temps tiendra lieu de bulletin.

Adieu, ma chatte chérie. — Au revoir, à bientôt, je suppose. — Que Dieu vous garde et vous guide. T. T.

Москва. Пятница. 27 октября

Милая моя кисанька. Вчера ты должна была получить, и от меня, и от Вани, печальное известие о родах Анны. Я тут же выехал сюда, предчувствуя худшее… От этого худшего, спасибо, Господь миловал. С момента моего приезда я вижу уже такое улучшение, на какое даже не смел надеяться, — и сегодня, на седьмой день после развязки, это улучшение сохраняется и подтверждается.

Но роды эти по своей чудовищности были чем-то из ряда вон выходящим… 80 часов мучительных схваток, и все ради того, чтобы произвести на свет мертвого ребенка. — Бывают в жизни стечения столь изощренных жестокостей, что поневоле заподозришь в них умысел… провидения. Остается только его истолковать… Ребенок, судя по всему, был переношенным. Он имел пятнадцать вершков в длину и выглядел как трехмесячный младенец. Дитя умерло, по словам акушера, более чем за двое суток до своего прихода в мир, удавленное пуповиной, дважды вокруг него обмотавшейся… Чистейшее душегубство…

Я категорически не согласен с тем, что другого исхода быть не могло и что акушер, предоставивший роженице биться 80 часов, прежде чем применил щипцы, не осёл. Уже в ходе беременности его полная неспособность разобраться со сроками должна была бы пробудить к нему недоверие, и, конечно же, твои предостережения, которые я всякий раз старательно передавал Анне, звучали в высшей степени убедительно… Но поскольку ничем не озаботились, подобный исход стал неизбежным… Что спасло бедную Анну в тот ужасный миг краха, так это ее огромная духовная сила и, должен признать, ее вера. Десять минут спустя после разрешения она исповедалась и возродилась через эту исповедь. — Если бы она сломалась в этот первый момент, если бы поддалась чувству раздражения и отчаяния, которого у нее не могло не вызвать столь жестокое разочарование, — ей бы не жить… Лечат ее гомеопатией, и до сих пор у нее почти не было жара. Она лишь ощущает себя совершенно разбитой и очень страдает от геморроя, который проявился у нее сразу же после родов.

Согласно последним новостям, полученным из Вюрцбурга, Китти и ее тетя должны выехать оттуда завтра. Они прибудут в Петербург 2 ноября и смогут добраться сюда 5-го или 6-го. Вероятно, я дождусь здесь их возвращения.

Бедная Анна шлет тебе и Мари нежный привет. Она очень надеется на ваше сочувствие… Приходится признать, что у меня несчастливые дочери.

Вчера мы праздновали здесь Димины именины, а сегодня день рождения Китти. Прямо сейчас я отправлю ей в Вюрцбург поздравительную телеграмму, которая одновременно исполнит роль бюллетеня.

Прощай, милая моя кисанька. — Надеюсь, скоро свидимся. — Да хранит и направляет вас Господь.

Ф. Т.

Аксакову И. С., 19 ноября 1867^*