«Дракон», — прошептал он.
Чара заскулила. Гора стояла. Дракон — корабль — ждал, терпеливый, как камень.
Скоро, сказал он ему. Лёд. Я иду.
После праздника Пол прокручивал вопрос старой женщины неделями — как прокручивают камень, прыгающий по воде, пытаясь увидеть, где он коснулся.
Ты видел это, правда?
Это. Не их. Не огни. Это. Единственное число. Словно было — одно нечто. Одно — это.
Гора? думал он. Корабль? — дракон?
Или — сглаживание? — то, что это делает?
Он переворачивал это — выбор, дневник, карта, жила — и куски щёлкали, сдвигались, щёлкали снова: она старая. Слишком затвердевшая для сглаживания. Она помнит — до. До компании. До —
Они были здесь первыми, говорила она. Помни это.
Первыми. Слово светилось. До деревни. До компании. До — нас.
Мы — новоприбывшие, думал Пол, с шоком, который переставил всё. Деревня, компания — мы — вторжение. Не они. Мы.
И сглаживание — это не — нападение. Это — защита? Или — садоводство? Или —
Он не знал. Но вопрос — ты видел это, правда? — имел новый ответ: да. И я — пойму это. Не буду сражаться с этим. Не буду бояться. Пойму.
Землемер пытался сражаться, думал он. Списками. — письмом. И он — остановился.
Я не буду сражаться, решил Пол, на пороге, под Зенмли. Я — пойду. И увижу. И — спрошу.
Спросить что? сказал холодный голос. Спросить гору?
Да, ответил Пол. Почему нет? Оно — сознательное. Инкас говорит, оно видит. Старая женщина говорит, оно было — первым.
Вежливость ничего не стоит, думал он, с яростной, яркой улыбкой. И её никогда не пробовали.
Он засмеялся — один, в темноте — над своей дерзостью: одиннадцатилетний мальчик, который планирует — спросить гору — о её намерениях.
Но почему нет? думал он, вставая, потягиваясь. Худшее, что оно может сделать, — гудеть.
И я привык к гудению. Гудение — это — почти — дом.
Пол вообразил книгу, которую напишет, — Титаны и драконы — летней ночью, в одиннадцать, и сон был таким ярким, что напугал его.
Он думал — о деревянном драконе старой женщины. О огнях (в шесть, холодные огни). О — они были здесь первыми. И он подумал: кто-то должен — записать это. — правдивую историю.
Не — версию компании, думал он яростно. — настоящую.
Титаны и драконы, прошептал он — пробуя название. — Зенмли.
Драконы — воображал он — это — корабли. Огромные. Тёмные. Холодные огни. Тихие. Похожие на живых.
А титаны — он боролся — это — горы? — гудение? —
Или — мы? удивлялся он. Мы — титаны? Малые, временные — но — неравнодушные?
Он — увидел это. Книгу. В своей голове. Главы. Карты. — треугольник-глаз — на обложке.
Я — напишу её, решил он. После. После — подъёма. После того, как — увижу.
Я — напишу её — для Петки. Для — стражей. Для — кто бы ни пришёл дальше.
Традиция, думал он, касаясь деревянного дракона в рубашке. Глаза — наблюдают. И — пишут.
Я — следующий, понял он, с радостью. Не просто — страж. — Свидетель. — Писатель.
Он — начал. Той ночью. На коре. Углём. Титаны и драконы Зенмли — автор Пол —
Глава первая, написал он. Выбор.
Он — засмеялся — один, в темноте — над своей дерзостью. Книга. Я. Одиннадцать. С одной хорошей рукой.
Но почему нет? думал он, пиша. Землемер — писал. Старые — резали.
Я — буду писать.
А драконы — написал он, его рука твёрдая, — это — корабли.
И они были — здесь первыми.
Помни — это.
Он — спрятал кору. С картой. С — будущим.
Книга вторая, думал он, засыпая. Когда-нибудь.
Дорога — продолжается.
На празднике Пол смотрел на хлеб — как его ломали, передавали, ели — и он понял.
Хлеб — шёл по кругу. Из рук в руки. Выглаженные — брали его. Ели его. Улыбались — хлебно-улыбчивой улыбкой.
Хлеб-и-улыбки, думал Пол — холодно. Это — то, что я — упражнял. Это — — маска.
И вот — оно. Настоящее. — ритуал.
Он — взял свой кусок. Держал его. Не — ел. (Чара — под столом — получила его. Собаки — не едят хлеба — но этот хлеб — Пол дал. — послание.)
Хлеб — понял он — это — — сглаживание. Сделанное — съедобным.
Ешь — и — принадлежи, говорил ритуал. Ешь — и — будь — нами.
Я — не буду, решил Пол — яростно, молча. Не — по-настоящему.
Я — буду притворяться. (Тишина. Запоздалость. Наклон.) Но я — не —
Стану.
Старая женщина — смотрела на него — через стол. Её молочные глаза — держали его. И она — улыбнулась — настоящей улыбкой.
Она — знает, думал Пол — его кровь мчалась. Она — видит.
Ты видел это, правда? — спрашивала она.
Да, ответил он — молча, держа её взгляд. И я — не — буду есть.
Не — по-настоящему.
Никогда — по-настоящему.
Глава 20 — Дорога впереди
Лёд держался третьего февраля.
Пол проверял его каждое утро в течение месяца — шест, слушание, осторожное распределение веса. Второго он прогнулся под ним у края русла, застонав, и Пол отступил, терпеливый, как сама гора. Третьего он держался. Крепко. Посередине толщиной в метр, говорили старики, — достаточно для гусеничной машины, не то что для мальчика и собаки.
Он сказал Анне, что проверяет свои дальние лески. Она сделала свой подсчёт — дальние лески, зима, мальчик всегда снаружи — и кивнула. Он упаковал рыбу, нож, моток верёвки, жестяную банку с гвоздями (доказательство) и — в последний момент, с колотящимся сердцем, — тёплый металл, завёрнутый в свою тряпку. На удачу. На — что угодно.
Чара пришла. Конечно, Чара пришла — она встала рядом с ним в то же мгновение, как он повернулся к реке, словно ждала этого всю зиму. Инкас смотрел с крыши дровяного сарая своими мшисто-зелёными глазами, и Пол мог бы поклясться, что кот кивнул — иди. Пора. Сут пробежалась между его лодыжек, потом села в дверях, маленькая и чёрная, и смотрела, как они уходят.
Переход был самой долгой ходьбой в его жизни.
Лёд был серо-белый, выметенный ветром, и тихо стонал под ногами — глубокий стон живого существа. Внизу, сквозь трещины и тонкие места, двигалась чёрная вода, быстрая и тёмная, и Пол не смотрел вниз. Он смотрел через — на гору, поднимавшуюся белой и огромной, заполняя небо, — и шёл, шаг, ещё шаг, Чара семенила рядом, её когти щёлкали по льду.
На полпути его нашёл гул.
Он поднялся сквозь подошвы его сапог — единственная нота, низкая, терпеливая — сильнее, чем он когда-либо его чувствовал. Чара остановилась, шерсть на загривке встала дыбом, и заскулила — но не отступила. Она прижалась к его ноге, и они стояли вместе посреди замёрзшей реки, с гулом в костях, и Пол засмеялся — не мог сдержаться, — потому что это было настоящее, это было здесь, это не была история, это было под его ногами и в его зубах, и это было настоящее.
Они добрались до дальнего берега. Пол обернулся и посмотрел назад: Миллбрук, маленький вдали, дым поднимался ровно, сарай — тёмная точка. Вся его жизнь, тот дальний берег. Он повернулся к горе.
Подъём занял весь день.
Это было труднее, чем ему мечталось, — снег глубокий, скала под ним коварная, его плохая рука на крутых местах почти ни на что не годилась. Он карабкался так, как научился делать всё: одной рукой, упрямо, приспосабливаясь. Чара рыскала впереди, находя путь так, как собаки находят пути, и оглядывалась — сюда, сюда. Дважды он отдыхал, ел рыбу, делился с Чарой, смотрел вверх, как далеко ещё идти. Вершина — корабль, дракон — была скрыта в облаках. Это было хорошо. Он карабкался не за вершиной. Ещё нет.