Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Она выглажена? спрашивал он себя не в первый раз. Или это — она? Подсчёт — это всё, что когда-либо было?

Он не знал. Ему было восемь, и он вёл списки опустошённых, и у списка теперь было две колонки, и его собственная мать была в нём — со знаком вопроса. Вина за тот знак вопроса сидела в нём, как проглоченный камень.

Прости меня, сказал он темноте — сказал ей, той, возможно-ей. Прости, что смотрю. Но кто-то должен смотреть. Кто-то должен помнить громкую девушку.

Чара вздохнула во сне. Инкас мурлыкал дальше. Гора стояла чёрная на фоне звёзд, терпеливая, как всегда.

Я буду помнить, пообещал Пол темноте. Всё. Каждый смех. Каждое случившееся наоборот. Я буду помнить за всех нас.

Пол помогал чинить крышу вдовы Сорокиной. Он не планировал — пришёл принести рыбу, а Анна организовывала, и нужны были руки, а его одна хорошая рука была — рукой.

Он носил дранку. Он держал лестницу. Он смотрел на Анну — витрина в полном сиянии: распоряжается, хвалит, её видят, как она распоряжается и хвалит, — и смотрел на вдову — маленькую, благодарную, настоящую, — и чувствовал, как два наблюдения сталкиваются в его груди, как льдины.

Она делает добро, сказал добрый голос. Крыша настоящая. Вдова сухая.

Её видят делающей добро, ответил холодный голос. Считай свидетелей. Давай. Считай.

Пол сосчитал. Одиннадцать. Одиннадцать свидетелей. Это — слишком много? Каково правильное число свидетелей для крыши?

Ноль, решил он, неся дранку вверх по лестнице. Правильное число — ноль. Как сапоги. Как рыба, которую я оставляю вдове, когда никто не смотрит.

(Он оставлял рыбу — мелкую, лишнюю — на ступеньке Сорокиной уже месяцы. Никто не знал. Даже Чара — ну, Чара знала; Чара знала всё.)

Крышу починили. Вдова плакала — настоящими слезами — и обняла Анну, и Анна сияла, и одиннадцать свидетелей кивали, а Пол — Пол, девяти лет, с дёгтем на хорошей руке, — ускользнул, прежде чем кивание кончилось, и пошёл домой с Чарой, и чувствовал себя — чистым. Потому что его дранка тоже была в той крыше, и никто не видел, как он её носил, и никто никогда не увидит.

В этом разница, подумал он, на пороге, под звёздами. Её крыша, их крыша — та же крыша. Но моя — моя.

Разве это важно? спросили голоса, теперь усталые. Вдова сухая в любом случае.

Для меня важно, решил Пол. Этого достаточно. Должно быть достаточно.

В ту ночь он оставил ещё одну рыбу на ступеньке вдовы. Незамеченный. Правильное число свидетелей.

Ноль, думал он, идя домой. Всегда ноль. Это моё число.

Пол увидел баржу компании — по-настоящему, в этот раз — в летний день, когда ему было девять, и ложь расползлась, как дешёвый шов.

Она шла вниз по реке — большая, плоская, серая, — со знаком компании на борту и людьми в пальто компании на палубе. Она была обычной. Громкой. Неуклюжей. Она поднимала волну, от которой качался берег. От неё пахло дизелем и ржавчиной.

Пол стоял на берегу с Чарой, глядя, как она проходит, и думал: это, говорил Томас, и были огни. Баржа. Вот — такая.

Но огни — огромная тёмная фигура, холодные огни вдоль её бока, тихие, кажущиеся живыми —

Это была не — баржа.

Осознание — когда оно пришло — было холодным и чистым: Томас лгал. Или — Томас — ошибался. Или — Томас —

Он назвал это баржей компании, думал Пол, потому что — так — положено — называть — вещи, которые не можешь — объяснить.

Или потому что он — знал. И хотел, чтобы я — не знал.

Пол смотрел, как баржа исчезает вниз по течению, — обычная, громкая, настоящая, — и чувствовал, как вера шестилетнего — Томас сказал, и я поверил — треснула, и упала, и ушла.

Я больше не верю, сказал он реке. Не — в это.

Во что я верю? спрашивал он себя, одиннадцатилетний, перебирая это. В то, что я видел — нечто. Огромное. Тёмное. Кажущееся живым.

Дракон, подумал он, с яростной радостью называния. Я видел дракона. В шесть. А Томас — назвал его баржей.

Он — защищал меня, сказал добрый голос. Или — себя.

Или он был — выглажен, сказал холодный голос. Уже. Уже тогда.

Пол не знал. Но он — помнил. Холодные огни. Тишину. Живость. Ни одна баржа — ни одна обычная вещь — никогда не казалась живой.

Дракон был жив, решил он. Или — казался. А казаться — засчитывается.

Я видел его, сказал он горе, яростно. В шесть. До — списков. До — наблюдения. Я видел.

И я увижу его — ясно. Когда поднимусь.

Больше никаких — барж. Больше никакой — лжи.

Только — дракон. И я.

Пол узнал, чего стоит квота — по-настоящему стоит, — зимним вечером, у Харперов.

Он — пошёл — отнести рыбу — и услышал это: мистер Харпер — тихий, из выглаженных, — говорил Анне (той, что в совете): «У нас — нехватка. Двое мужчин — больны. Квота — »

«Квота — стоит, — сказала Анна — витрина, твёрдая. — Компания — не — корректирует».

Не корректирует. Пол — перебирал слова — по дороге домой. Квота на древесину. Установлена — кем? Той — пустой конторой?

А — цена? Он — считал: Харперы — в нехватке. Двое мужчин — больны (мельничный кашель, зимний его вид). — Работа — падает на — кого? На мальчиков? На старых?

Арифметика — компании, думал он — холодно. Квоты — стоят. Мужчины — падают.

Аннина — арифметика, думал он, — держит — дом. Компании — держит —

Что? спрашивал он себя. — Подсчёты?

Он — спросил Петку — чей отец работал на лесозаготовке. «Она — когда-нибудь — слабеет?»

Петка — засмеялся — горько, слишком старый для своих лет. «Квота? Никогда».

Никогда. Пол — занёс это — рядом со сглаживанием, сдиранием шкуры, — гвоздями.

Компания — забирает, решил он, — так, как — забирает зима. Не — спрашивая.

Но зима — думал он — — честна.

Компания — он посмотрел на пустую контору — — нет.

Что забирает — деревня, думал он, — название главы, горькое во рту, — — меньше, чем — то, что забирает — компания.

И никто — понял он — не замечает.

Кроме — меня.

Я — замечаю.

Глава 8 — Холм и сарай

Сарай лесорубов стоял на ближнем берегу реки, в полукилометре к северу от Миллбрука, в сторону горы. Его построили для бригады, которая так и не пришла — планы компании менялись так, как меняется погода, без объяснений, — и теперь он стоял пустой, дверь его висела, крыша медленно сдавалась мху. Пол ходил туда с семи лет. Он был его, так, как река была его: через пользование, через любовь, через отсутствие кого-либо ещё, кто хотел бы его.

Из дверей сарая гора заполняла мир.

Той осенью он ходил туда большинство послеобедов. Он говорил Анне, что проверяет лески — что было правдой отчасти; лески лежали по дороге. Остальное была тяга. Он сидел в дверях, Чара рядом с ним, Инкас на крыше, и смотрел через чёрную воду на серую гору, и чувствовал её: руку за спиной. Иди. Иди.

Гора была землёй обследований компании — отмечена сеткой, пронумерована, неосвоенная. Из сарая Пол мог видеть её всю: тёмный лес у её подножия, серый камень, поднимавшийся, снежные поля выше, которые никогда не таяли. И иногда — не всегда, что делало это хуже, — он видел вещи.

Блеск, в сумерках, с высоты: слишком ровный для льда, слишком короткий для огня. Неправильность в форме снежного поля, будто что-то длинное лежало под снегом, или в нём. Однажды, в жидком свете октября, он был уверен — уверен — что на один удар сердца вершина не была пустой: что-то стояло там, или лежало там, длинное и тёмное на фоне снега, а потом свет изменился, и это снова был просто камень, просто снег, просто гора.

11
{"b":"982952","o":1}