Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Словно здание — делает это. Само.

Он — попробовал дверь. Заперто. (Всегда заперто.) Он — постучал. Звук — глухой, без ответа.

Компания — думал он, идя домой, ошеломлённый, — отсутствует. Как — Томас, только — хуже. Томас — приходит домой. Компания —

Никогда.

И всё же — квоты. Баржи (редкие, настоящие). — станция, на восток.

Это — пустое, решил он. Контора — пустая. Компания —

Выглаженная? Мысль — абсурдная, ужасная. Вся — компания?

Или — более холодная мысль — компании — никогда — здесь не было. Лишь — подсчёты. Квоты. — представление о ней.

Представление — может — сглаживать, понял он с ужасом. Представления — проникают внутрь. Как —

Как — захватчик мыслей.

Он — побежал — домой в тот день. И Чара — побежала с ним. И контора — стояла, запертая, запылённая, пустая, — за ними.

Пустое, сказал Пол темноте той ночью. Это — пустое.

А — пустое — распространяется.

Глава 7 — Что забирает деревня

Дело было в том, что Миллбрук забирал людей, никогда не показывая, что забирает их. Никто не исчезал — не так, как это значат истории, с поисковыми отрядами и плачем. Люди просто — менялись. Так, как меняется лёд: та же вода, другая природа.

Пол видел, как это случилось со старшей из Харперов, девушкой семнадцати лет по имени Лида, которая была — Пол помнил это ясно, потому что собирал такие воспоминания так, как другие мальчики собирали камни, — громкой. Лида была громкой: смеялась слишком сильно у костра середины лета, пела, развешивая бельё, спорила с матерью из-за пустяков, славно, ради самой радости. Потом, за одну зиму, громкость вышла из неё, как воздух из пузыря. Она всё ещё развешивала бельё. Она всё ещё приходила в лавку. Но делала это тихо, и точно, и когда Пол здоровался с ней, она отвечала на удар позже, наклонив голову, и улыбалась хлебно-улыбчивой улыбкой.

— Она выросла, — сказала Анна, когда Пол упомянул об этом. — Девочки вырастают.

Но Пол видел, как растут котята. Котята не становились тише — они становились увереннее. Лида не выросла. Она была — он искал слово — выглажена. Как камень в реке.

Он начал вести список. Не на бумаге — бумагу могли найти. В голове, в деле вместе с остальными вещами: Лида Харпер — громкая, теперь тихая. Старый Коробов — забыл имя собственной собаки, дважды. Лавочник — замирает на середине фразы. Миссис Петерсон — спрашивает дважды. Список рос. Схема держалась. Деревню выглаживали, по одному человеку за раз, и никто, казалось, не возражал, и это было худшее — что никто не возражал.

Анна заботилась о внешнем виде. В ту осень Пол смотрел, как она устраивает одно из своих добрых дел, и спектакль научил его большему, чем всякий список.

Крыша вдовы Сорокиной протекала — все знали, пятно расползлось по её потолку, как карта какой-то утонувшей страны. Анна организовала ремонт. Она ходила от двери к двери, собирая руки и материалы, её голос тёплый — тёплый, отметил Пол, занося в дело; у Анны был тёплый голос, как у лавки бывает витрина, — и в день работ она была везде: распоряжалась, смеялась, засучив рукава, сама картина соседской добродетели. Крышу починили. Сорокина плакала от благодарности. Деревня кивала.

В ту ночь, дома, Анна сказала: «Харперы вспомнят об этом в совете». Только это. Одно предложение, уроненное, как камень в тишину. И Пол понял, с холодной ясностью, которая становилась его родной стихией: крыша была не о Сорокиной. Она была о совете. О положении. О том, что скажут люди.

Она помогает, потому что боится, что скажут, если не поможет. Мысль пришла целой, как рыба, всплывающая наверх. Всё, что она делает, — арифметика. Я тоже арифметика. Выбор был арифметикой. Я был суммой, которая вышла верной.

Голоса завелись, немедленные, как собаки: это жестоко, она твоя мать, она перевязывает тебе руку, она тебя кормит против она перевязывает руку, чтобы никто не спрашивал, кормит тебя, чтобы никто не говорил, когда она хоть раз — и третий голос, самый маленький, его собственный: а что, если я ошибаюсь? Что, если арифметика — это всё, что я могу видеть, потому что это всё, что я ищу?

Он не знал. В этом и был ад — он не знал и не мог спросить, потому что спросить было бы разновидностью обвинения, а обвинения были долгами, а он уже был должен больше, чем мог заплатить.

Что он знал: в ту ночь Чара прижала своё надорванное ухо к его колену и вздохнула, и Инкас устроился на его груди и мурлыкал, и ни один из них вообще не считал. Они любили его так, как текла река, — потому что такова была их природа, а не ради какого-то совета.

Деревня забирает людей, думал он, лёжа в темноте, с кошачьим мурлыканьем в костях. Она выглаживает их. А моя мать — моя мать уже была гладкой. Её забрали — или она всегда была такой?

Ответа у него не было. Ему было восемь лет, и он вёл списки опустошённых, и подозревал собственную мать, и вина за это сидела в нём, как проглоченный камень. Вопрос Достоевского, подумает он много позже, когда у него будут для этого слова: не о том, страдают ли невинные, а о том, грех ли виновное подозрение, когда подозрение верно.

Костёр середины лета был единственной громкой ночью Миллбрука. Даже выглаженные приходили — рутина, возможно, или память, — и деревня собиралась на общем месте с едой и питьём, и на несколько часов кулак тайги разжимался.

Пол пошёл с Петкой. Он держался краёв, как всегда, — наблюдая, занося в дело, — с Чарой у колена (собаки были желанны у костра; даже выглаженные любили собак — или делали вид, что любят). Огонь был огромный, бросал искры к звёздам, и Харперы принесли свою скрипку, и какое-то время было почти как в старых историях: громко, тепло, по-человечески.

А потом Лида Харпер засмеялась.

Пол услышал это через огонь — настоящий смех, внезапный, беспомощный, на что-то сказанное её братом, — и всё его тело замерло, потому что это была она. Старая Лида. Громкая. На один яркий миг она вернулась — откинув голову назад, смеясь, как та девушка, что пела, развешивая бельё, —

А потом это остановилось. Не угасло — остановилось. На середине смеха. Её лицо выгладилось — Пол видел, как это происходит, видел, как смех происходит наоборот, — и она откинулась назад, и улыбнулась хлебно-улыбчивой улыбкой, и сказала: «Это было смешно» голосом, похожим на запись.

Огонь потрескивал. Никто другой, казалось, не заметил. Старый Харпер наполнил свою кружку снова. Скрипка играла дальше.

Пол сидел замерший, голова Чары тяжёлая на его ноге, и холод расходился по нему, как лёд по реке: она всё ещё там, внутри. Она всё ещё там — внизу. Громкая девушка всё ещё внутри, и что-то сидит на ней, держит её внизу, и она не может —

Он должен был уйти. Он шёл домой сквозь темноту, Чара прижата к его ноге, и голоса кричали: сделай что-нибудь, скажи кому-нибудь, СКАЖИ — против скажи кому? Выглаженным? Компании? Кому ты скажешь, когда вся деревня — преступление?

Он рассказал Инкасу. Он сидел на крыше дровяного сарая в полуночном холоде и рассказал серому коту всё — смех, то, как он произошёл наоборот, голос-запись, — и Инкас слушал своими мшисто-зелёными глазами, и мурлыкал, и Пол понял: кот знает. Кот всегда знал. Потому он спокоен. С рекой нельзя драться. Можно только — не утонуть.

Его список в ту ночь стал длиннее. Но он добавил новую колонку — не только кто, но и когда: Лида — засмеялась в середине лета, потом снова выглажена. Это не кончилось. Это — продолжается. Как река. Как гул.

А Анна — Анна у костра была великолепна: смеялась, подавала, организовывала, тёплая витрина в полном сиянии. По дороге домой она сказала: «Совет собирается в следующем месяце. Харперы вспомнят сегодняшнюю ночь». Только это. И Пол посмотрел на свою мать в угасающем сиянии огня и увидел — ясно, наконец — двух Анн: ту, которую видела деревня, и ту, что считала в темноте.

10
{"b":"982952","o":1}