Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Гора такая же, — подумал он. Гул. Он не спрашивает. Он просто — есть.

Он бросил свой лучший камень для блинов — плоский, серый, совершенный — и наводнение взяло его без единого прыжка. Не сегодня, — сказала река. Сегодня я занята.

Пол засмеялся — дождь в лицо, радость в груди, — потому что у реки были настроения, а настроения означали живая, а живая означала — может, она меня знает. Может, помнит мальчика, который бросает камни.

Помнишь? — спросил он её молча. Ты помнишь?

Река бушевала мимо, чёрно-белая, и не ответила. Но Чара — Чара гавкнула на волну, остро и радостно, и волна — Пол поклялся бы, всю свою жизнь — изогнулась, чуть-чуть, как будто кивая.

Она помнит, — решил Пол. Река помнит.

Он бросил ещё один камень. Наводнение его взяло. Бог принял. И Пол — Пол, девятилетний, мокрый до кожи, — пошёл домой счастливый, со своей собакой, под дождём, под равнодушным небом.

Некоторые боги, — подумал он, — стоят поклонения. Те, что ничего не просят.

Река никогда не просила. Гора никогда не просила. Так я знаю, что они — настоящие.

Пол научил Петку трём разрезам — летним днём, у реки, так, как река научила его: показывая.

«Вот, — сказал он, держа рыбу. — За жаброй — быстро. Потом живот — мелко. Потом — »

Петка смотрел — серьёзный, каким он был серьёзен о настоящих вещах, — и попробовал. Его первый разрез был рваным. Второй — лучше. Третий — чистый.

«Так?» — спросил Петка, поднимая рыбу, гордый.

«Так, — сказал Пол и почувствовал — абсурдно, полностью — себя старым. Как будто он теперь был рекой, передающей дальше. Как будто наука — шов, где быстрое встречает медленное, — текла сквозь него, как вода текла мимо.

Вот как оно выживает, — подумал он, глядя, как Петка чистит свою вторую рыбу, — чище, увереннее. Не в книгах. Не в — дневниках. В — руках. Одна пара учит другую.

Он подумал о землемере — K., кем бы он ни был, — и его дневнике, спрятанном за доской. Он записал это. Но кого он — научил?

Может, никого, — подумал Пол, и его кольнуло. Может, поэтому он и — остановился.

Я не остановлюсь, — решил он яростно, глядя на друга. Я буду учить. Петку. Коппера (щенка, охоту). Кого угодно — кто слушает.

Река научила меня. Я учу Петку. Петка учит — кого-то. Это — цепь. Так — настоящие вещи — переживают сглаживание.

Они рыбачили до сумерек — два мальчика, река, гора белая на востоке, — и Пол — Пол, десятилетний, со своей кривой рукой и своим другом, — почувствовал себя — богатым. Так, как никогда не заставлял чувствовать выбор. Как дом никогда не заставлял.

Это, — подумал он, идя домой с Чарой, — вот для чего это — всё. Не списки. Не — наблюдение. Это. Передавать дальше.

Река течёт дальше, — подумал он. И я — теперь часть неё. Не только — тот, кого учили. Тот, кто учит.

Цепь держится, — сказал он горе. Пока мы — учим.

Пока мы — помним.

Пол давал названия местам реки — тайно, так, как давал названия звёздам.

Шов — где быстрое встречало медленное, где шла рыба. Чёрная Дыра — глубокая яма ниже излучины, где жили большие и ни одна леска не коснулась дна. Болтовня — пороги, где вода разговаривала сама с собой. Зеркало — заводь, тихая, как стекло, где были утки.

Моя — география, — подумал он, идя по берегу с Чарой. У деревни — свои названия. У меня — мои.

Он — не говорил никому. Названия — были заявками. А река — была его — так, как дом никогда не был.

Шов даёт, — произносил он, свою литанию, свою молитву. Чёрная Дыра хранит. Болтовня предупреждает. Зеркало — помнит.

Помнит — что? — подумал он.

Меня, — решил он. Мальчика, который — бросает камни. Который — учится.

Река — помнит меня.

Чара — гавкнула — на Болтовню. Вода — ответила. И Пол — Пол, девятилетний, — почувствовал себя — знаемым. От — воды. От — дикого.

Этого — достаточно, — подумал он. Быть — знаемым. Чем-то — настоящим.

Деревня — заносит меня в реестр. Река — знает меня.

Я — возьму реку.

Глава 5 — Утёс

Томас вернулся домой в октябре, между ротациями, и он был уставшим так, как не утомляет сон. Пол уже знал признаки: ботинки, оставленные там, где упали, еда, съеденная стоя, долгие молчания, которые были не отдыхом, а отсутствием сил говорить. Восточная станция в этот раз что-то из него забрала — повреждённый кабель, раненого мужчину, отчёт, который надо было написать, — и он нёс это на плечах, как ярмо.

Полу было семь. Он был взволнован. Его отец был дома — дома — и в доме был мужчина, и Пол, который неделями собирал все свои вопросы, как другие дети собирают камни, не мог их сдержать.

В первый день он ходил за Томасом по двору и спрашивал. О станции. О машинах. О кабеле и раненом мужчине, и выздоровеет ли раненый мужчина, и что значит улучшение, и ходят ли баржи тёмными и зимой тоже, и —

«Пол». Томас не поднял глаз от сбруи, которую чинил. «Хватит».

Пол пытался. Он пошёл вниз к реке, наловил рыбы и вернулся с двумя хорошими, и положил их на стол, и ждал, и Анна сказала «вычисти их», и он вычистил, а вопросы всё поднимались в нём, как пузырьки в тёмной воде, и в тот вечер, когда Томас лёг на скамью отдохнуть перед ужином, Пол сел на пол неподалёку и начал — тихо, он думал, что это тихо, — говорить. О Чаре. Об утке. О горе, и зиме, и как он перейдёт лёд и взберётся на неё, и что, по его мнению, найдёт на вершине, и —

«Тихо».

Пол замолчал. На какое-то время. Потом тишина снова наполнилась, как наполняется чашка под каплей, и он начал напевать — одну из своих собственных мелодий, безмелодичную, звук мальчика, который счастлив и не знает, что с этим делать, — и стучать палкой по ножке скамьи. Стук. Стук. Стук-стук. Стук.

Томас поднялся.

То, что случилось дальше, случилось быстро, и Пол прокручивал это всю жизнь, кадр за кадром, так, как прокручивают миг, когда лёд проваливается: Томас на ногах, лицо Томаса — не злое, что было бы человеческим, а раздражённое, так, как раздражаются на муху, — рука Томаса, хватающая Пола за плечо, не чтобы удержать, а чтобы сдвинуть, чтобы убрать, толчок, сильный, всей силой мужчины, который зарабатывает на жизнь тем, что сдвигает машины, и Пол летит, невесомый, удивлённый, и мир кренится, а потом каменная плита у дровяного сарая — большая плоская, на которой рубили, — налетает на него, и его рука скользит по её краю, и звук, который это издало, а потом кровь, столько крови, невозможно много, чёрно-красной на сером камне.

Он поднялся сидя. Его левая рука была раскрыта от локтя до запястья, плоть разошлась, как рот. Он смотрел на неё. Он никогда раньше не видел себя изнутри. Ещё не болело. Это придёт. Сейчас было только удивление, и кровь, и лицо его отца над ним.

Томас посмотрел на него сверху. Посмотрел на руку. Посмотрел на кровь на плите.

«Хм», — сказал Томас. «Хорошо. В следующий раз будь осторожнее».

Он ушёл обратно в дом. Дверь закрылась.

Пол сидел на земле с раскрытой рукой и отцовской фразой в ушах, и фраза была хуже руки. Рука заживёт — плохо, криво, но заживёт. Фраза не заживёт. Хорошо. В следующий раз будь осторожнее. Как будто кровь была уроком. Как будто урок и был целью. Как будто семилетний мальчик, истекающий кровью на каменной плите, был мелким административным делом, подшитым и закрытым.

Вышла Анна. Она глянула один раз, и её лицо сделало подсчёт — Пол видел, как это происходит, видел точную арифметику: кровь, соседи, разговоры, компания, что они скажут, что они подумают — а потом она уже стояла на коленях, перевязывая руку полосами, оторванными от простыни, её руки быстрые, умелые и холодные.

6
{"b":"982952","o":1}