Томас приехал домой на два дня в июне, и Пол наблюдал за ним так, как землемер наблюдал за K.: с любовью, и с ужасом, и с блокнотом в голове.
День первый. Томас прибыл вечерней гусеничной машиной, ел стоя, чинил упряжь до темноты. Пол следил за признаками — пауза, наклон, улыбка, приходящая раньше глаз. Томас не улыбался вообще. Это было — Пол переворачивал это так и сяк — или доказательством, что он был собой (сглаженные улыбались; Томас — нет), или доказательством, что его сглаживали так долго, что представление прекратилось. Он не мог сказать. Именно в этом был ад: с Томасом не было «до», с которым сравнить. Холод был всем, что Пол когда-либо знал.
День второй. Пол попробовал эксперимент. Он берёг его — вопрос, из тех, на которые Томас отвечал раньше, когда Пол был маленьким и спрашивал обо всём. Он дождался, пока Томас работал над гусеничным узлом гусеничной машины, и тогда сказал осторожно: «Какая там восточная сетка? За станцией?»
Руки Томаса не остановились. «Тихо».
«Мужчины говорят — » Пол замялся. «Виктор говорил — »
Томас поднял взгляд. Только глаза. «Виктор слишком много говорит». Назад к узлу. «Не слушай станционных разговоров, Пол».
«Но огни — »
«Не надо». Не громко. Окончательно. Стена, голосом его отца.
Пол стоял там, его эксперимент в руинах, и тогда — тогда Томас сделал что-то, чего не делал годами. Он протянул руку — ту, что не держала гаечного ключа, — и взъерошил Полу волосы. Один раз. Грубо. Так, как взъерошивают собаке.
«Вот», сказал Томас и вернулся к работе.
Пол отошёл, ошеломлённый, кожа головы покалывала там, где коснулась рука, и голоса пошли войной: видишь? Он там, внутри. Это было — это было почти — против взъерошивания волос. Вот за что ты цепляешься? За взъерошивание волос? против голоса землемера, холодного и ясного: K. не помнит спора. Будто он случился с кем-то другим.
Он пошёл в сарай. Достал дневник — клеёнку, потрескавшуюся кожу — и перечитал записи, ища — чего? Проверки. Способа сказать. Как сказать, сгладили ли кого-то? Землемер так и не выяснил этого. Двадцать лет, и он так и не выяснил. Он просто — наблюдал. И писал. А потом перестал писать, в середине января, на середине предложения.
Оно не берёт тела. Оно берёт —
Пол закрыл дневник. Он думал о взъерошивании волос — его грубости, его почти — и принял решение, там, в сарае, с гулом в зубах:
Я перестану наблюдать за ним. Не потому, что знаю. Потому, что наблюдение съедает меня. Вина за это — подозревать собственного отца — хуже незнания. Я буду наблюдать за деревней. Я буду наблюдать за горой. Но его — я позволю ему быть тем, чем он есть.
Это было самое милосердное решение, которое он когда-либо принимал. Это также была, он знал, разновидность капитуляции. Но даже герои Стругацкого — те, что ходили в Зону со своими детекторами и своим мужеством, — даже они иногда должны были решать, на что не смотреть. Нельзя наблюдать за всем. Ослепнешь.
Той ночью Томас уехал — без прощания, просто началось отсутствие, — и Пол стоял во дворе, Чара у его хорошей стороны, и чувствовал — не облегчение, не горе, а что-то посередине. Перемирие. С непознаваемым.
А гора, думал он, глядя на восток. За горой я буду наблюдать. Горе перемирия не будет.
Гора — терпеливая, как камень — и не просила.
Петка спросил о дневнике однажды. Лишь однажды — что сказало Полу всё о том, как хорошо Петка его знал.
Они были у реки — рыбачили, или притворялись, что рыбачат; в основном говорили, — когда Петка сказал, буднично, как камешек, прыгающий по воде: «Ты часто ходишь в сарай».
Кровь Пола похолодела. «Там — тихо».
«Мм». Петка не смотрел на него. В этом был весь Петка — он знал, когда не смотреть. «Ты что-то нашёл? Там?»
Ложь собралась сама — тропа на утёс, держи просто, — но Пол — Пол, десять лет, и его лучший друг не смотрит на него, — не смог. Не полную ложь. Не Петке.
«Может», сказал он. «Я не могу — говорить об этом. Ещё нет».
Петка кивнул — один раз — и долго молчал. Потом: «Это — опасно?»
«Не знаю». Честно. «Может. Наверное».
«Ладно». Петка перезабросил свою леску. «Когда сможешь — расскажешь мне?»
«Если смогу». Горло Пола сжалось. «Петка — если что-то — если я когда-нибудь — буду вести себя странно — »
«Странно как?»
«Как — » Пол боролся. «Как другие. Как — паузы. Как — не я».
Петка посмотрел на него тогда — посмотрел по-настоящему, — и Пол увидел отражённый свой собственный страх, и свою собственную решительность. «Не будешь», сказал Петка. «Ты — ты самый нестранный человек, которого я знаю. Ты просто — » Он ухмыльнулся. «Ты просто Пол».
Пол засмеялся — коротким, удивлённым звуком, — и тяжесть поднялась, лишь на долю. Он не знает. Он не может знать. Но он — доверяет мне.
Вот что с тайнами, думал Пол, идя домой. Они защищают людей. Но они также — отделяют тебя. Каждая тайна — стена. А я — строю стены. Между мной и всеми.
Кроме Чары, поправил он, когда его собака прижалась к его ноге. Она знает. Она всегда знает.
Он оглянулся на Петку — маленького, обычного, настоящего, рыбачившего в реке, — и дал обещание, молчаливое, яростное:
Я расскажу тебе. Когда-нибудь. Когда будет безопасно. Когда буду знать. Ты будешь первым.
Если я ещё буду — собой — чтобы рассказать.
Пол писал на полях дневника — своей рукой, углём, мелко: а что, если оно в уме?
Это была его — идея, которую сводка называет захватчиком мыслей, — но она пришла к нему так, как приходят правдивые вещи: боком, в темноте, когда он не — смотрел.
Он думал о K. — K. не помнит спора — и о Лиде — паузе — и о старом Харпере — наклоне — и он подумал: это не — их тела. Их тела — целы. Это —
Оно в — уме.
А что, если — что-то — попадает внутрь? писал он, рука дрожала. Не — тело. — Мысли. И — сглаживает их. Как — рука, сглаживающая — ткань.
И худшее в этом — он переписал строку землемера, а потом добавил свою: — то, что тебе — всё равно. Потому что — неравнодушие — это то, что сглаживается — первым.
Он смотрел на то, что написал. Это — страшно. Это —
Вот почему собаки в безопасности, понял он с потрясением. Собаки не — думают — так, как мы. Нечего — сглаживать. Они — уже — гладкие. Хорошим способом.
А кошки — кошки — слишком — сами собой. Слишком — застывшие. Как говорила старая женщина. Как — бетон.
Значит, это — мы. — Мыслители. — Тревожащиеся. Мы — уязвимы.
Он думал о своём собственном уме — голосах, списках, наблюдении, — и почувствовал себя — открытым. Будто что-то — могло — подслушивать.
Это ты? спросил он темноту, молча. Ты — здесь, внутри?
Никакого ответа. Но голоса — его голоса — продолжали спорить, продолжали заботиться, продолжали — быть неравнодушными.
Мне не всё равно, сказал он темноте, яростно. Мне — не всё равно всё. Это — моё доказательство.
Пока мне — не всё — равно — я — это я.
Он спрятал дневник. Задул свечу. И он — был неравнодушен — всю дорогу до сна: гора, собаки, — вторжение.
Неравнодушие, думал он, засыпая, это — сопротивление.
Мне не всё равно. Значит — я не — взят.
Q.E.D., подумал он, величественно. Что бы это ни значило.
Это значит — я ещё — я.
Глава 10 — Пустой дом
Дом был тихим. Такова была его природа, как природой реки было течь. Тихий утром, когда Анна двигалась по своим делам с точностью счетовода. Тихий вечером, когда Томас — в том месяце пробывший дома три дня — сидел, чинил сбрую и ничего не говорил. Тихий ночью, когда Пол лежал без сна и слушал незнакомые скрипы знакомых стен и думал о незаконченных предложениях.