Радость — думал он, глядя на щенка, — это — легко. Для — собак.
Для — мальчиков — он коснулся своего шрама — труднее.
Но — решил он яростно — не — невозможно.
Он — присоединился — к щенку. Бежал. Падал. Ел снег. Чара — гавкнула. И Пол — Пол, десятилетний, — почувствовал, как — одиннадцать тает прочь, почувствовал — пять — утку, реку — почувствовал — радость. Чистую. Никим не виденную.
Это — думал он, лёжа в снегу со щенком на груди, — и есть — то, для чего всё.
Не — списки. — Это.
Запомни — это, сказал он себе. Когда будет — темно.
— Снег. — Щенок. — Радость.
Это — правда.
Это — самая правдивая — вещь.
Глава 16 — Болезнь
Началось с кашля: сухой, надрывный звук ночью, из угла Коппера. Пол проснулся, зажёг свечу и нашёл щенка — теперь шестимесячного, всего — ноги и уши, — лежащего на боку, дышащего слишком быстро, его медная шерсть потускнела.
Пол знал болезнь. Её учила тайга: кашель, который забирает щенков весной, тот, который старый Петерсон называл «хрипами». Кто-то жил. Кто-то нет. Лекарства не было — точнее, было: тепло, вода, еда, ожидание. Уход. Любовь, приложенная, как припарка.
Он её прикладывал. Десять дней он почти не отходил от Коппера. Выносил щенка — теперь тяжелее, весь — мышцы и кости — на солнце и обратно в тепло. Капля за каплей вливал ему воду в рот. Варил рыбу до мягкости и предлагал её на кончике своего пальца. Спал на полу рядом с ним, просыпаясь каждый час, чтобы проверить дыхание.
Чара никогда их не покидала. Она лежала, свернувшись вокруг щенка, так, как когда-то сворачивалась вокруг одиночества Пола, и когда Коппер скулил, лизала ему морду длинными ровными движениями языка: я здесь, я здесь. Инкас сидел на крыше дровяного сарая и смотрел серьёзными зелёными глазами. Сут принесла — Пол никогда этого не забудет — Сут принесла мёртвую мышь и положила её у носа Коппера: дар, лекарство, лучшее, что у неё было.
Анна наблюдала за всем этим своими глазами-калькулятором. На четвёртый день она сказала: «У щенка хрипы уже четыре дня. Сука Петерсона прошлой весной потеряла от них двоих».
«Он борется», — сказал Пол.
«Он умирает», — сказала Анна — не жестоко, просто точно, так, как сказала бы идёт дождь. «Не — » Она замолчала, и Пол увидел подсчёт: сколько будет стоить утешение, сколько — честность. «Не трать себя на это, Пол. Уйдёт — или не уйдёт».
Она была права. Это было худшее — она была права, фактически, полностью права, и правота была холодна, как речная вода. Пол кивнул, потому что что ещё он мог сделать, и вернулся вливать Копперу воду в рот, капля за каплей, тратя себя на это, потому что на что ещё себя было тратить?
Томас был дома — два дня, между ротациями. Он один раз посмотрел на щенка, лежавшего у печи в руках Пола, и сказал: «Хм». Это было всё. Хм. Пол ждал большего — даже в следующий раз будь осторожнее; это были бы хотя бы слова — но больше не было. Томас вернулся к своим сапогам.
На седьмую ночь Копперу стало хуже. Дыхание стало поверхностным, хрипящим, неправильным. Пол держал его — медное тело, теперь слишком лёгкое, все мышцы растаяли, — и чувствовал жизнь в своих руках, как свечу на ветру, и голоса поднялись, неистовые: сделай что-нибудь, должно быть что-то, тёплый круг, круг Инкаса, отнеси его туда — но круг был за километры, сквозь декабрьский снег, и щенка нельзя было двигать, и —
Это моя вина. Мысль пришла из самого глубокого места, места, где живут худшие мысли. Я слишком маленьким повёл его к реке. Я дал ему пить талую воду. Я — я тренировал его холодными утрами —
Стоп. Его собственный голос, или глаза Чары на нём, или мурлыканье Инкаса, начавшееся где-то, — стоп. Болезнь — не долг. Не всё — твоя вина. Это говорит вина, а не правда.
Но у вины была правота, как у вины всегда бывает: ты его выбрал. Ты привёл его в свою нацию. Ты пообещал — не словами, а рыбой и теплом и тренировкой — ты пообещал, что он будет в безопасности. А он не в безопасности.
На десятое утро Коппер поднял голову. Посмотрел на Пола. Стукнул хвостом — один раз, слабо, безошибочно. Выпил воды из сложенной лодочкой ладони Пола. Съел кончик пальца рыбы.
Пол заплакал. Он не плакал со времён плиты — не из-за руки, не из-за фразы, ни из-за чего из этого, — но теперь плакал, молча, в медную шерсть на шее Коппера, пока Чара лизала ему лицо, а Сут мурлыкала, прижавшись к боку щенка, а Инкас на крыше закрыл свои зелёные глаза в том, что могло быть удовлетворением.
Коппер жил. Худой, шаткий, но живой: хвост стучал сильнее каждый день, глаза яснели, ноги вспоминали свою весну. Когда на реке сошёл лёд, он гонялся за Чарой по лугам талой воды, весь — ноги и радость, как будто хрипы были дурным сном.
Пол никогда не забыл тех десяти дней. Он научился тому, чему книги позже дадут ему слова: что любовь — не противоположность бессилия, а то, что ты делаешь внутри бессилия. Спасти нельзя. Можно только оставаться. Не спасать. Оставаться. Он записал это в своей голове и сохранил, рядом с выбором, рядом с гвоздями, рядом со всем остальным, что носил.
Анна, увидев щенка выздоровевшим, сделала свой подсчёт и сказала: «Хорошо. Он крепкий». Это была почти похвала. Пол взял её так, как берут корку, когда голоден: благодарно, и зная, что это не еда.
Старый Петерсон пришёл на пятый день, с банкой и запахом.
«Народное средство», — сказал он грубо, не глядя Полу в глаза. «Моей бабушки. От хрипов». Он поставил банку на стол — тёмная мазь, пахнущая сосной и чем-то горьким. «Мажь ему грудь. Два раза в день. И — » Он замялся, и Пол видел, как мужчина делает свою собственную арифметику — другого рода, того рода, где есть сердце. «И продолжай делать то, что делаешь, мальчик. То — что ты остаёшься. Это важно. Больше, чем мазь».
Он ушёл, прежде чем Пол успел поблагодарить. Такие, как Петерсон, не оставались ради благодарности.
Пол мазал мазь на тонкую грудь Коппера два раза в день и продолжал оставаться — бдение, вода капля за каплей, рыба на кончике пальца. А на седьмую ночь пришёл кризис.
Он знал, что это кризис, так, как животные знают погоду: перемена в воздухе. Дыхание Коппера стало поверхностным — слишком поверхностным — и его тело обмякло так, как не обмякает сон, и Пол — Пол, который был храбрым семь дней, — сломался.
«Нет», — прошептал он, держа слишком лёгкое тело щенка. «Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я — я сделаю всё. Я — »
Всё. Слово повисло в свете лампы. И Пол — полубезумный от усталости и страха — подумал о круге Инкаса. О тёплом мхе. О батарее. Если бы я мог отнести его туда — если бы тепло могло —
Но круг был за километры, сквозь январский снег, и щенка нельзя было двигать, и —
Тогда принеси его сюда. Мысль пришла из ниоткуда. Металл. Тёплый металл. Это то же тепло. То же — что бы то ни было.
Он был на ногах, прежде чем понял, что решил, — наружу, в снег, к сараю (Анна спала, Томас уехал, дом молчал), расшатанная доска, клеёнка, тряпка — и обратно, бегом, металл тёплый в его руке даже сквозь тряпку, и он положил его — осторожно, так осторожно — на тонкую грудь Коппера.
Ничего не произошло. Металл гудел свою единственную ноту. Коппер дышал — поверхностно, поверхностно —
А потом — Пол поклялся бы в этом всю жизнь, хотя никогда не смог бы доказать, — дыхание щенка углубилось. Лишь на долю. Лишь — достаточно.
Пол сидел на полу с тёплым металлом на груди своей собаки и плакал — молча, чтобы Анна не услышала, — и Чара прижималась к его боку, а Сут взобралась на другой бок щенка, мурлыкая, как маленький мотор, а Инкас — Инкас сидел на столе и смотрел, его зелёные глаза непроницаемы.
Это помогло? Или это и так был перелом? Он никогда не узнает. Такова природа таких вещей. Но он держал металл там всю ночь, а утром Коппер поднял голову, и стукнул хвостом, и выпил —