Он пошёл — один, Чара у ноги — к реке. Лёд — гнилой, ноздреватый, умирающий. Русло — открытое, чёрное, триумфальное. Зима — отступала, так, как отступают армии: медленно, а потом — сразу.
Спасибо, сказал Пол льду — молча, так, как благодарят — большие вещи. За — то, что держал меня. За — дорогу.
За — гору.
Он — вспомнил: переход (шест, верёвку, Чарин страх). Подъём (жилу, тёплую линию). Пещеру (мох, батарею, боль, что растворялась). Дракона (три удара сердца, холодные огни, живость).
Ты — научила меня, сказал он зиме. Холоду. — Терпению. — Идти дальше.
Я — вернусь, пообещал он. Летом. К — пещере. К — вершине.
И я — буду помнить. Всё.
Он — мчался на лыжах — последний спуск. Вниз по берегу. Через гнилой лёд (осторожно, шест проверял). Быстро. Ветер — в лицо. Чара — гнала с ним наперегонки, лая от радости.
Живой, думал Пол, летя вниз по белому склону. Мы — живые.
Он — остановился — у сарая. Посмотрел на восток. Гора — у подножия теперь зелёная, выше белая. Гул — мягче, в таянии. Но — там. Всегда — там.
Лето, сказал он ей. Я — пойду за жилой. Вверх.
Жди меня, подумал он — потом засмеялся над собой. Она — терпеливая, как камень. Она — будет ждать.
Она — всегда — ждала.
Он шёл домой — в талой воде, в птичьем пении — с Чарой, с — благодарностью. И он подумал:
Зима — была — трудная. И — добрая.
Как — всё — настоящее.
Спасибо, сказал он ей — в последний раз. За — всё.
Я — буду нести это. Всегда.
Весна пришла так, как приходила всегда: яростно, и сразу.
Река сломалась в апреле — лёд стонал, трещал, вздыбливался, чёрная вода забирала своё обратно с рёвом, который Пол чувствовал в зубах. Он стоял на берегу с Чарой и смотрел, как льдины скрежещут мимо, и чувствовал — абсурдно — гордость. За реку. За её дикость. За то, как она каждый год отказывалась оставаться замёрзшей.
Как я, подумал он. Она замерзает. Но она ломается. Каждый год она ломается.
Ему было теперь одиннадцать. Зима изменила его — переход, подъём, пещера, дракон. Он носил теперь гору внутри себя, так, как носил выбор: тёплую монету против темноты. Его плохая рука — всё ещё кривая, всё ещё ограниченная — болела меньше. Гора одолжила ему что-то, в доверие, и он намеревался ей отплатить.
Я вернусь, сказал он вершине, из дверей сарая, в первый тёплый день. Летом. Я поднимусь на самый верх. Я увижу дракона чётко. Я —
Он остановился. Некоторые обещания не дают — просто — идут.
Он вынул металл — свой тёплый компас — и поднял его. Он гудел, указывая на восток, указывая домой. Мы пойдём вместе, сказал он ему. Ты и я. Назад туда, откуда ты.
Чара гавкнула — резко, радостно — и погналась за бабочкой, абсурдная и чудесная. Сут выслеживала жука с серьёзной церемонией. А Инкас — Инкас сидел на крыше сарая, глядя на гору, глядя на Пола, его мшисто-зелёные глаза были полузакрыты на солнце.
Что ты знаешь? спросил его Пол молча. О драконах? О далёком поле?
Инкас мурлыкал. Всё, сказало мурлыканье. Ничего. Я кот.
Пол засмеялся — настоящим смехом, утиным смехом, снежным смехом — и звук покатился через реку к горе, и гора — терпеливая, как камень — стояла, и гул держал свою единственную ноту, и Пол наконец понял то, чему зима учила его всё это время:
Дорога не кончается. В этом суть. Выбор, река, гора, дракон, Зенмли — они не пункты назначения. Они — дорога. И я на ней.
Он шёл домой в весеннем солнце со своей нацией вокруг себя — Чара рыскала, Сут ехала на его плече (она к этому привыкла, королева), Инкас появлялся и исчезал, как слух, — и дом был тихий, как всегда, и Анна делала свои подсчёты, и Томаса не было (на востоке, неделями), и ничто из этого не значило так, как значило когда-то.
Потому что Пол — Пол, одиннадцати лет, с кривой рукой, тёплым камнем и горой в груди — шёл.
Дорога идёт дальше, подумал он, на пороге, под кружащимися звёздами, под Зенмли, далёким полем. И я на ней.
И я вернусь. И я расскажу темноте, что я нашёл.
Конец первой книги.