Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Он карабкался за пещерой.

Он её мечтал — нет, не мечтал; знал — месяцами: что на горе есть место, впадина, укрытие. Тяга всегда указывала сюда, на этот склон, на это —

Он нашёл её после полудня: полупещеру, большой навес скалы, её пол глубоко во мху — зелёный мох, яркий, живой, в феврале. Мох, как круг Инкаса. Воздух внутри был неподвижен, и — он вошёл и остановился, тяжело дыша, — тёплый. Не горячий. Отсутствие холода. Тёплая монета в кармане зимы, размером с комнату.

«Чара, — прошептал он. — Смотри».

Чара вошла, понюхала мох и сделала то, чего Пол никогда не видел, чтобы она делала: она вздохнула — самым глубоким, самым довольным вздохом — и легла, и закрыла глаза. Дом, сказало её тело. Мы дома.

Пол лёг на мох спиной. И батарея — мысль пришла целой, так, как приходят настоящие мысли, — как батарея. Тепло поднялось сквозь его спину, сквозь его разрушенную руку, сквозь его кости, и боль — двухлетняя боль — растворилась, и сила потекла внутрь, тихая и ровная, как вода, наполняющая след ноги. Он лежал там со слезами на лице, с Чариным теплом у своего бока, и гул — здесь он был громкий, не громкий, глубокий, скорее аккорд, чем нота — отзывался в его груди, и он понял, без слов:

Это то, что оно есть. Не корабль. Под кораблём. Гора — полая? Нет. Гора — место, где что-то спит? Нет. Гора —

Он не знал. Он никогда не узнает — не сегодня. Тайна держалась, терпеливая, как камень, и Пол — Пол, который всю жизнь заканчивал чужие предложения, — оставил это одно незаконченным. Некоторые вещи тебе не дано знать. Некоторые вещи даны тебе, чтобы лежать внутри них, в тепле, пока снаружи бушует зима, и этого довольно. Этого больше чем довольно.

Он заснул. Он не собирался — но мох, тепло, гул — он спал так, как спят в абсолютной безопасности, и не видел снов, и проснулся от того, что Чара лизала его лицо, а свет изменился, золотой, поздний.

Он выбрался из полупещеры и посмотрел вверх.

Облако поднялось. Вершина стояла чёткая против вечернего неба — белая, острая, невозможно близко. И на ней —

На один удар сердца. Один.

Длинное. Тёмное. Против снега. С рядом холодных огней вдоль бока, как угли, как окна в доме, где никто не живёт.

Корабль. Дракон. Оно.

Затем свет изменился — дыхание облака, не больше, — и снова была скала, снова снег, снова гора. Один удар сердца. Вот и всё.

Пол стоял на склоне горы, тёплый мох за спиной и Чара, прижавшаяся к его ноге, и не пытался решить, что он видел. Он наконец усвоил урок, которому учила гора: некоторые вещи держат, не решая. Выбор. Гул. Корабль. Дракон. Ты держишь их, и они держат тебя, и держание — это суть.

Я вернусь, сказал он вершине. Весной. Летом. Я поднимусь на самый верх. Я увижу тебя чётко. Я —

Он остановился. Даже здесь — особенно здесь — некоторые обещания были слишком велики, чтобы их давать. Вместо этого он сказал то, что было правдой:

«Спасибо. За тепло. За — то, что позволила мне прийти».

Гул держал свою ноту. Гора стояла. Чара вздохнула.

Они спускались в сумерках — осторожно, Чара вела, лёд реки тускло светился под первыми звёздами. Рука Пола — его разрушенная рука — чувствовалась сильнее, чем чувствовалась годами. Не исцелённая. Но заряженная. Словно гора одолжила ему что-то, в доверие.

У сарая он остановился. Вынул тёплый металл. Поднял его к горе. Он гудел — и на мгновение, только на мгновение, он почувствовал, как два гула отвечают друг другу, малый в его руке и великий в камне, как два голоса в песне.

Как дорожная песня, подумал он — а потом поймал себя, потому что никакой дорожной песни никогда не было, не в его доме, и мысль пришла от выбора, от полированной монеты, от может-памяти. Как песня, которую я почти помню.

Он положил металл обратно в его тряпку. Он шёл домой под звёздами — под Фонарём, Стадом, Чарой-угольком, и высоко и далеко, Зенмли: далёкое поле. Место за краем каждой карты.

Я пойду туда, подумал он — старая яростная мысль, которую он держал при себе с пяти лет. Когда-нибудь. Я пойду, и я вернусь, и я расскажу темноте, что я нашёл.

Но сегодня вечером — сегодня вечером он шёл домой. К Чаре, которая перешла с ним лёд. К Инкасу, который знал всё время. К Сут, ждавшей в дверях. К его нации — его нелепой, мохнатой нации, дышащей рыбой.

Дом был тихий, как всегда. Анна подняла взгляд от своего шитья, сделала свой подсчёт и сказала: «Ты опоздал». Томаса не было — на востоке, неделями. Печь тянула как следует. Стены скрипели.

Пол съел свой ужин. Он пошёл к своему лежаку. Чара устроилась у его ног. Сут свернулась на его груди. А на крыше дровяного сарая Инкас сидел под звёздами, глядя на гору, глядя на далёкое поле, глядя на всё — серая статуя, советник, кот, который знал.

Пол достал выбор — комнату, пахнущую бумагой, остановившийся палец, вот этот — и повертел его. Он блеснул. Тусклее, чем когда-то. Но он блеснул.

Был ли я выбран, или просто незаявлен? Старый вопрос. Собака, что шла за ним всю его жизнь.

Имеет ли это значение? ответил третий голос, малый и ровный. Они вернулись за тобой. Или — ты вернулся за собой сам. Так или иначе: ты здесь.

А четвёртый голос — худший, тот, что о девяносто девяти, — сегодня вечером молчал. Потому что сегодня вечером у Пола был для него ответ, или начало одного: Я не знаю, почему меня пощадили. Но я знаю, что я сделаю с тем, что меня пощадили. Я пойду. Я увижу. Я вернусь и расскажу.

Он спал. А в горе за замёрзшей рекой гул держал свою единственную ноту — терпеливый, как камень, совсем не торопясь.

Я тоже нет, сказал ему Пол в своих снах. Больше нет.

Дорога идёт дальше. И я на ней.

В последнюю неделю перед оттепелью Пол готовился — так, как готовился бы землемер, так, как это делает генерал.

Он проверил своё снаряжение: сапоги (зачиненные, его стежки держались), пальто (исправленное, копии на коре до сих пор в подкладке), нож (острый), верёвку (новую, выменянную за три первосортные рыбы), шест (чтобы проверять лёд — хотя льда уже не будет; чтобы проверять землю, теперь).

Он изучал карту — жилу, тёплую линию, свою дорогу. Летом, планировал он, я пойду за ней. Вверх. К пещере. Мимо неё. К — вершине.

Он сказал своей нации — серьёзно, так, как инструктируют войско: «Я вернусь. Летом. Вверх. Это будет — дольше, в этот раз. Труднее».

Чара встала — с тобой, сказало всё её тело. Сут пробежалась между его лодыжек — само собой. Инкас — на балке — открыл один зелёный глаз. Кто-то должен надзирать, сказал глаз.

Пол засмеялся — настоящим смехом — и обнял их, всех (насколько можно обнять нацию), и почувствовал — готовность. Не яростную готовность зимы. Более глубокую разновидность. Ту, что приходит от — знания дороги.

Гора одолжила мне силу, подумал он, касаясь тёплого металла в рубашке. В доверие. Я отплачу ей. Тем, что — пойду. Тем, что — увижу. Тем, что — вернусь и расскажу.

Вот сделка, решил он. Не поклонение. Не страх. — Свидетельство.

Я буду её свидетелем. А она будет — моей.

Он спал — последний сон зимы — с упакованным снаряжением, картой, выученной наизусть, своей нацией, тёплой вокруг него. И ему снилась — не гора, а дорога: тянувшаяся вперёд, мимо вершины, мимо звёзд, мимо Зенмли, далёкого поля, во — всё.

Дорога идёт дальше, снилось ему. И я на ней.

Он проснулся — от капели. От птиц. От реки — стонущей, трещащей, ломающейся.

Весна, подумал он, улыбаясь и зашнуровывая сапоги. Лёд ломается. Каждый год.

Как я, подумал он, выходя в талую воду. Как — все мы.

Мы ломаемся. И мы идём дальше.

Пол попрощался с зимой — как следует, так, как прощаются с учителем, — в последний день льда.

32
{"b":"982952","o":1}