Холод при сорока ниже нуля — живое существо, и Пол — в десять лет — знал его близко: его настроения, его хитрости, его милость.
Его первая хитрость: он не чувствуется холодным. Сначала нет. Он чувствуется — чистым. Воздух такой чистый, что звенит. Твоё дыхание висит скульптурами. Снег скрипит под твоими ботинками — звук, как ничто другое, звук мира, задерживающего дыхание.
Его вторая хитрость: он лжёт. У тебя всё хорошо, говорит он, когда пальцы немеют. Только немного онемели. Иди дальше. И ты идёшь — потому что путик, потому что рыба, потому что — и тогда онемение распространяется, и холод — перестаёт лгать и начинает — говорить правду.
Правда: ты временный. Холод вечный. Он был здесь до тебя. Он будет здесь после тебя. Ты — занимаешь тепло. И срок займа наступает.
Пол научился и милости холода: он учит быть точным. Каждое движение весит. Каждая минута весит. При сорока ниже нуля не медлят. Ты решаешь — и делаешь — и заходишь внутрь. Холод выжигает нерешительность так, как река выжигает — всё.
Выглаженные не чувствуют холода, подумал он однажды, глядя, как Лида идёт к лавке в тонком пальто, не спеша. Или — они чувствуют его иначе. Как — данные.
Я чувствую его, сказал он себе, топая ботинками на пороге сарая, потому что я — жив. Боль есть — доказательство.
Он любил глубокий холод — абсурдно, полностью — так, как любил реку в половодье. Потому что он был честный. Он не делал арифметики. Он не сглаживал. Он просто — был. Сорок ниже нуля. Бери или оставляй. Живи или нет.
Гора холоднее, подумал он, глядя на восток сквозь кристаллический воздух. Там наверху — всегда — зима.
Я научусь его, решил он, затягивая капюшон. Так, как научился реки. Градус за градусом.
Он шёл домой в звенящем воздухе, дыхание Чары туманилось рядом с ним, и холод — честный, вечный холод — шёл с ними, как строгий учитель.
Научи меня, сказал Пол ему. Я слушаю.
В самую длинную ночь Пол дал обет — под Зенмли, в её зените, со своей нацией вокруг.
Была середина зимы — тьма самая глубокая, звёзды самые яркие — и Пол не мог спать. Он вышел на порог — одеяло, Чара, холод, как живое существо, — и он глянул вверх.
Зенмли — далёкое поле — была там. Прямо над головой. Фонарь, Стадо, Чара-уголёк — все они, кружась, яркие, его. И Пол — Пол, десять лет, с кривой рукой и горой в груди — почувствовал себя — маленьким. И — призванным.
Далёкое поле, подумал он. Моё тайное имя. Для — звёзд. Для — всего — там.
Драконы — оттуда? подумал он. С — Зенмли?
Или они — отсюда? Голос старой женщины: они были здесь первые.
И то, и другое, решил он. Из — далека. И — отсюда. Как — я.
Он встал — одеяло падало, холод кусался — и он заговорил. Вслух. К звёздам. К Зенмли. К — чему бы там ни — слушало.
«Я пойду, — сказал он. — Вверх. К горе. К — дракону. Я — увижу. И я — вернусь. И я — расскажу».
Кому рассказать? спросил холодный голос. Деревне? — Выглаженным?
Кто — слушает, ответил Пол. Петка. — Стражи. — Будущее.
А если никто — не слушает?
Тогда я — расскажу — звёздам, решил Пол яростно. Они — слушают. Они — всегда — слушали.
Чара встала — рядом с ним, глядя вверх, — я слушаю, говорила её неподвижность. И Сут — на его плече — мурлыкала. И Инкас — на крыше — открыл глаза.
Моя нация — слушает, подумал Пол с радостью. Этого — достаточно.
Это — всё.
Он зашёл внутрь — замёрзший, ухмыляясь — и спал — сном того, кто — пообещал. И во снах — Зенмли — далёкое поле — сияла, и дорога — тянулась, и Пол — шёл по ней, и звёзды — смотрели и — одобряли.
Обет держит, сказал он рассвету. Я — клянусь.
На — Зенмли. На — далёком поле. На — всём.
Пол провалился сквозь береговой лёд один раз — в оттепель — и Чара вытащила его.
Было — апрель, лёд гнилой, река голодная — и Пол — неосторожный, нетерпеливый — шагнул туда, куда не следовало. Лёд — провалился — с треском, как выстрел, — и чёрная вода — взяла его. До колен. До пояса. Холод — за пределами холода — убийственный.
Он — крикнул — один раз — потом холод — украл его дыхание. Его хорошая рука — царапалась о край льда — ломался, всегда ломался.
И Чара — была там. Она — увидела — (она всегда видела) — и она бросилась — схватила его пальто — потянула. Её лапы — царапались на льду. Весь её вес — назад.
ТЯНИ.
Пол — толкнулся ногами — нашёл — опору — и они выбрались — вместе, распластавшись на гнилом льду, задыхаясь.
Он — лежал там — дрожа, мокрый, живой — и Чара — стояла над ним — лая, лижа его лицо — НЕ ДЕЛАЙ, не делай, НЕ ДЕЛАЙ.
Я знаю, выдохнул Пол — смеясь, плача. Я — знаю.
Он — разжёг огонь — на берегу (руки дрожали, металл грел их) — и высох, и дрожал, и научился:
Оттепель — убивает, сказал он себе — голосом землемера, мрачно. Гнилой лёд. Голодная вода.
Уважай её, казалось, говорила река. Или — присоединяйся к ней.
Я — уважаю её, пообещал Пол — горячо, стуча зубами. Я —
Я — уважаю.
Чара — прижалась к нему — сушила его своим теплом. Оставайся, говорили её глаза. Просто — оставайся.
Я — остаюсь, сказал Пол ей — держа её морду. Ты — спасла меня. Снова.
Это — дважды, подумал он — метель, лёд. Она — спасла меня — дважды.
Моя собака, решил он, — моя — жизнь.
Буквально.
Глава 14 — Инкас
Серый полосатый кот был с Полом три года, и Пол наконец понял, что никогда не владел Инкасом. Было наоборот. Инкас приобрёл себе мальчика — полезного для рыбьих голов, годного как мебель, временами интересного — и сохранил его.
Именно Инкас повёл Пола в лес той декабрьской ночью. Пол проснулся — без причины, просто проснулся, так, как просыпаешься, когда что-то в мире меняет высоту тона, — а Инкас сидел у него на груди и смотрел на него теми мшисто-зелёными глазами, и когда Пол сел, Инкас стёк с лежака к двери и оглянулся. Иди.
Пол оделся в темноте, молча, как научился. Чара подняла голову, обдумала и улеглась — не в этот раз, сказали её глаза; собаки знают, когда дело — кошачье. Сут не проснулась. Пол выскользнул с Инкасом наружу, в снег и проколотую звёздами черноту.
Кот вёл его безошибочно сквозь тёмный лес — Пол спотыкался, Инкас тёк — к поляне, которой Пол не знал, хотя думал, что знает каждый метр этих лесов. Посреди поляны снег был — неправильный. Растаявший. В совершенном круге, три метра в поперечнике, снега не было, земля под ним чёрная, слабо парящая в холодном воздухе, хотя не было ни огня, ни тепла, которое Пол мог бы почувствовать, — только отсутствие холода, тёплая монета в кармане зимы.
Инкас сел у края круга, спокойный, как всегда, и посмотрел на Пола. Видишь?
Дыхание Пола стало коротким. Он присел — не шагнул внутрь, какой-то инстинкт, старше мысли, удержал его, — и смотрел. Земля была голая. Посреди лежала латка — он наклонился ближе — мха. Зелёный мох, яркий, живой, в декабре, в снегу. Мох, как — как в историях говорилось, рос в —
Он не договорил. Он тяжело дышал.
«Инкас, — прошептал он. — Что это?»
Кот медленно моргнул. Затем — намеренно, Пол мог бы поклясться, — Инкас шагнул в круг, на голую землю, на мох, и сел. И вздохнул — долгим, довольным, облегчённым вздохом, вздохом существа, устраивающегося в тепле после долгого холода. Он посмотрел на Пола глазами с тяжёлыми веками. Всё в порядке. Иди.