Литмир - Электронная Библиотека

Элима убили во время празднования именин Феликса Феликсовича. Тело нашли в саду слуги ближе к полуночи. Князья Юсупов, Голицын и граф Орлов-Давыдов тогда были в кабинете, который располагался на первом этаже, окнами выходя в сад. Мой отец был с ними весь вечер — пили коньяк, вино, играли в карты, но отлучился, чтобы сменить сюртук, на который Орлов-Давыдов, разошедшийся от рассказа об охоте, пролил вино.

Камердинер отца подтвердил, что тот действительно послал за ним из людской и велел подать чистый сюртук, за которым отправили водителя. И пока водитель не вернулся, отец оставался со слугой.

Я не знала, кто на самом деле убил Элима и почему. Знала одно — отец никогда не избавился бы от своего единственного наследника, пусть последние годы их отношения и были натянутыми.

Впрочем, у кого в пятнадцать лет бывают хорошими отношениями со строгим и требовательным отцом? Вдобавок Элим был довольно избалован и не слишком усерден в учебе.

Была и еще одна причина разочарования отца. Дар Элима хоть и проявился, но родовых способностей в нем не было. Элим не умел работать с камнем, не чувствовал золота и драгоценных камней, что только добавляло раздражение отца.

Однако все это не объясняло циничного использования смерти единственного сына.

Зачем отцу понадобилось отправлять бывших друзей в тюрьму? Он считал их косвенно причастными? Или это политика, и они действительно замышляли что-то против императора?

Нет, невозможно. Да и отец не столь близок к императору, чтобы проворачивать подобные дела. Он целое состояние потратил, дабы добиться аудиенции…

Пару вечеров я пыталась подслушать бормотания выпившего отца у дверей его кабинета, но весь мой улов были его пьяные причитания: «Это я виноват, я. Во всем. Не досмотрел, не уберег. Простишь ли ты когда-нибудь меня, Элимушка?». От глухих рыданий я на цыпочках уходила.

После смерти жены и дочки отец больше не женился, чему я, честно признать, была рада. Натерпелась от княгини, царство ей небесное. Большую часть времени Ольга Васильевна, в девичестве Шереметьева, не замечала меня. А если я случайно попадалась ей на глаза, на меня смотрели как на жабу, посмевшую запрыгнуть на обеденный стол. И конечно же моя сводная сестра — ее дочь, была лучше меня во всем.

Унесший их несчастный случай — лошадь понесла, и пролетка опрокинулась — сильно повлиял на отца. Он стал частенько выпивать, больше придираться к Элиму, но лучше относиться ко мне. А еще мы продали всех лошадей и купили входившие тогда в моду автомобили.

Не знаю, почему он не женился во второй раз. Может, не желал видеть никого рядом с собой. Или боялся того проклятия, о котором шептались слуги, мол, прокляла барина ведьма и мальчик, что от него родится, умрет сам и убьет мать. Но Элим дожил до пятнадцати, да и жена Павла Александровича умерла лишь три года назад. Впрочем, слуги о чем только не шептались — верить им, так у нас конец света вот-вот наступит.

На следующий день я отправилась к модистке — ложь требовала расплаты. Та если и удивилась моему визиту, вида не подала. Даже обрадовалась. Вот кому было плевать на мою репутацию, наоборот, скандал вокруг меня заставлял ее захлебываться от восторга.

— Мария Павловна, ma chérie*, а правда ли, что император лично одобрил ваш брак? Еще и с тремя женихами сразу.

Закалывающие на мне платье швеи захихикали, и я всерьез испугалась, как бы они не проглотили булавки, которые держали во рту.

Да, мой брак с тремя женихами стал самой обсуждаемой новостью этого сезона. Во всех салонах, уверена, его уже сладострастно обсудили. На этом фоне подзабылась даже новость о том, что за свадьбой последует казнь трех осужденных за убийство глав родов.

— Чушь, — фыркнула я, — как вы себе это представляете?

Судя по закатываемым глазам, подрагивающим пальцам и постоянно меняющемуся выражению лица, мой брак с тремя мужчинами Мадлен Пети представляла себе неприлично ярко.

Ее отец — месье Пети — переехал из Франции, когда Мадлен было пять лет. Модистка была маленькой, суетливой, со странной манерой говорить, чуть прикрывая глаза, словно она разглядывала невидимый шов. Говорили, что ее бабушка когда-то шила платья для самой императрицы Жозефины, но Мадлен только отмахивалась: «C’est la vie*, барышня. Было — и прошло».

— И кого вы выберете, ma belle*?

На мне скрестились взгляды всех в салоне. Даже Ведьма оторвалась от чашечки кофе, который смаковала с изяществом королевы.

Я почувствовала себя хранителем особо важного государственного секрета, от которого зависело… А вот ни черта от него не зависело…

— Как решит батюшка, так и будет, — выбрала я единственный из возможных вариантов ответа, и по лицу Мадлен скользнуло разочарование. Уверена, она уже придумала себе романтическую историю, в которой я, бедная девочка, страдающая от власти жестокого отца, ищет спасение в семье возлюбленного жениха.

— Конечно, mon ange*, — торопливо согласилась Мадлен, неприязненно косясь на Вильгельмину и считая ее причиной моей скрытности. Фрау же сидела с одобрительной улыбкой на лице — словно я экзамен сдала на отлично. Она даже забыла свое утреннее ворчание на мой ужасный немецкий и короткую память, не способную удержать балладу «Перчатку» в голове.

Увы, немецкий мне не давался. Не любила я этот язык. В моем сердце жил лишь французский, с его легкостью, очаровательным выговором и красотой оборотов.

Закончив с примеркой, мы с фрау отбыли домой, оставив позади возбужденно шептаться весь салон.

Машина остановилась у парадного входа в особняк, Прохор открыл дверь, помогая мне выйти, и навстречу, перекрывая путь домой, бросился молодой мужчина, снимая на ходу шляпу.

— Госпожа Демидова!

Я сразу узнала Николая Юсупова — мы встречались несколько раз у нас дома. Говорили, он чудом выжил на дуэли два года назад, и его сердце навсегда осталось у женщины, которую он не смог назвать своей. Слышала, он до сих пор пишет стихи, в которых нет имен, лишь бесконечная тоска. Глядя на его бледное лицо с тонкими, почти болезненными чертами, верилось и в разбитое сердце, и в несчастную любовь. Он казался человеком, который однажды уже потерял все, и его больше нельзя ничем испугать.

— Прошу меня извинить, — я попыталась избежать неловкой встречи, но Николай сложил руки в умоляющем жесте:

— Пять минут. Вы должны меня выслушать.

За моей спиной многозначительно кашлянула Ведьма. Рядом стоял Прохор. И я успокоилась. Что он мне сделает днем, на людной улице?

Даже интересно, о чем таком столь настойчиво желает поговорить со мной Юсупов старший.

— Хорошо, сударь, у вас пять минут, — согласилась я и пошла по улице.

Вильгельмина пристроилась за нами — след в след. Позже, конечно, я выслушаю от нее о своем аморальном поведении. И это при том, что формально, распоряжение батюшки я не нарушила — Николай не был моим женихом.

Представления Ведьмы застряли где-то в средневековье, когда женщина была предметом мебели, которому не дозволялось без разрешения мужа покидать дом.

«Сухарь снаружи и сухарь внутри», — любил говаривать камердинер моего отца, добавляя с явным неодобрением: «Старая дева, что с нее возьмешь?»

«У меня от ее вида молоко киснет», — жаловалась кухарка.

«А меня она отчитала только за то, что коса растрепалась», — делилась своей обидой Аксинья. Словом для нашей прислуги немчура гувернантская была той самой костью, которая поперек любого горла встанет.

А что делать? Терпели, конечно. И я терпела вместе с ними…

Пять минут — не много, и Юсупов перешел сразу к делу.

— Моя невеста вчера расторгла помолвку, — мрачно уведомил он меня.

Я знала, что уже год он был помолвлен с племянницей Николая Второго Ириной Романовой. На этом политическом браке настояла его семья. Газеты тогда не знали, как выразить свой восторг и скрыть зависть от возвышения Юсуповых браком с Романовыми.

Помолвка, естественно, исключала Николая из списка моих женихов.

И все же император счел неподобающим выдать свою племянницу за сына убийцы и возможного заговорщика.

9
{"b":"982925","o":1}