Мужик фыркнул.
— Врешь ты все, девка.
— Я-то вру? — обиделась я, прижав руки к груди. — Да вы спросите у любого, он подтвердит. Третьего дня домовой этот у повара пирог стащил. С пылу с жару, прямо из сковороды. Повар кричит: «Караул!», а тот сидит под столом и чавкает. А у самого усы в масле!
Я помолчала, давая ему переварить услышанное, и, видя, что он еще не ушел, продолжила с заговорщицким шепотом:
— А барыня наша совсем плоха после суда. Она теперь с портретами разговаривает. Особенно с одним, где князь Дмитрий Петрович молодой. Как придет в гостиную, так и сядет напротив, и ну ему жаловаться. «Ты, — говорит, — погубил нашу семью, бессовестный». А портрет, ясное дело, молчит. А она ему еще грозит пальцем: «Не думай, я все вижу!». И так по три часа.
— Ты, девка, языком больно остра, — хмыкнул незнакомец, в глазах появилось разочарование. Он с сомнением покосился на меня, потом на особняк и все же решился:
— Но за разговоры благодарствую, — и сунул рубль мне в руку. — А коли еще что интересное узнаешь, так я здесь кажное утро ждать тебя буду.
Он коснулся картуза двумя пальцами, кивнул и быстрым шагом двинулся через мост.
Я стояла, растеряно сжимая серебряный рубль. Мой первый заработок. Интересно, что сказали бы Юсуповы, узнай, что я получаю деньги от охранки.
Глава 11
— С женихом миловалась? — встретил меня у дверей ехидной улыбкой Макарка. Лакей был молод, брился начисто, глаза имел черные, шальные, нрав дурной, и держали его здесь по поручительству управляющего, которому он приходился племянником.
У меня внутри нехорошо засосало под ложечкой. Серебряный рубль обжег ладонь угольком, и чудилось, что всем в доме уже известен мой разговор у моста.
Лакей следил за мной по поручению Юсуповых? Если да, это было скверно. Как мне в господские комнаты проникнуть, если мне до сих пор не доверяют?
— Ходил за мной? — вскинула я брови, и без испуга, как человек, которому нечего скрывать, глянула на парня. Тот досадливо поморщился, отвел глаза.
— Всем ты хороша, Аксинья, — бросил он с укоризной. — Ладная. Работящая. Грамоте обучена. А язык острый, что нож у мясника.
Я перевела дух. Похоже, если и следил, то по своему желанию.
— Я за тебя беспокоюсь. Барыня шуры-муры не прощает. Строгая она. Враз места лишишься.
Напряжение окончательно отпустило.
— Дурак ты, — фыркнула я без злобы. — Нет, у меня жениха.
Точнее есть, но мы оба искренне надеялись расторгнуть помолвку.
— Репортеришка-то был. О хозяевах расспрашивал. Прицепился, как репей. Еле отвязалась.
Макарка нахмурился.
— Репортер? — помрачнел он. — Эти строчилы совсем стыд потеряли. На порог их сказано не пускать, так они у моста караулят?
И он поспешно ушел — на доклад дядюшке.
Превосходно. Надеюсь, завтра типа из охранки встретит городовой, которому, как я слышала, Юсуповы приплачивали за присмотр.
Вряд ли маг из охранки сочтет эту встречу удачной и точно не захочет раскрываться. Уголовное дело в отношении Юсупова закрыто, остальные члены семьи признаны невиновными. И то, что охранка их в чем-то подозревает, не дает ей права следить за аристократами в открытую. Этот скандал всколыхнет весь Петербург.
Однако зачем им понадобились Юсуповы? Корона боится, что сыновья пойдут по стопам отца и начнут подрывать власть императора? Неужели кто-то всерьез опасается этого?
В двадцатом веке заговоры казались несусветной глупостью, но 1905 год показал, что ничто не вечно, а уж власть в руках одного человека тем более.
Я вернулась в комнату ни с чем и пришлось пообещать разочарованному домовому отдать свой кусочек кулича.
Вечером мы встречали Пасху в Покровской церкви, которая располагалась на третьем этаже особняка.
Как обмолвился один из слуг, раньше гостей к господам собиралось столько, что не вместить было, и все шли в Никольский собор или в Исаакий. Сегодня гостей не ожидалось, и пасхальную службу проводили по-домашнему — в домовой церкви.
Воздух внутри был густо настоян запахом ладана. Таинственно светились лампадки на богато украшенном алтаре. В храме стоял торжественный, предвкушающий праздника полумрак.
Отец Гавриил зычным голосом вел Полунощницу. Слуги почтительно толпились у стен. В центре храма, у аналое, стояли Юсуповы. Рядом с ними — немногочисленные теперь друзья и пара родственников. Хор был свой, с бывших крестьян, и пели они так задушевно, словно со всеми прощались.
Княгиня молилась, как может молиться человек, который теряет все. Часто вставала на колени. Широко крестилась. И сыновья были рядом — помочь подняться, поддержать.
— Христос воскресе! — возгласил в полночь священник.
— Воистину воскресе! — дружным откликом прокатилось по храму, гулким эхом вторя в углах и под потолком. По нашим рукам побежала волна огоньков — мы спешно, словно боясь не успеть, зажигали свечи, разгоняя ночной мрак храма. Огоньки выхватывали из темноты лица, освещенные радостными улыбками.
Пасхальная служба — моя самая любимая из всех — продолжалась.
После мы разговлялись. На кухне стоял веселый гам. Все поздравляли друг друга, кричали «Христос воскресе», христосовались. И было в этом столько радости, что на какое-то мгновение я забыла о том, кто я. Смотрела, как Микола жонглирует яйцами. Катала яйцо на столе, сбивая чужие. Смеялась над тем, как дворник вкусно крякает от каждой рюмочкой принятой настойки. И светло было на сердце. И верилось, что все получится.
В воскресенье вечером меня позвала к себе княгиня. Это был тот момент, которого я с нетерпением ждала целую неделю.
Перед тем, как отправиться к ней, я тщательно проверила, все ли в порядке: чистый ли передник, не выбились ли волосы, с которыми я успела за эту неделю изрядно намучиться. Кудряшки оказались сущим наказанием, и меня спасал лишь воск.
Зинаида Николаевна приняла меня в синей гостиной. Выглядела она уставшей.
Слуги шептались, что свидание с князем не разрешают, и корзины с едой, посланные в тюрьму, возвращают без объяснений.
Печать всех этих огорчений тенями и заострившимися скулами лежала на лице княгини, но даже она не портила природной красоты Юсуповой, которая, в свое время, считалась первой красавицей. Забранные вверх волосы лежали изящной шапкой, черные, вразлет, брови выделялись на белоснежной коже. Серое — еще не траур, но уже близко — платье подчеркивало тонкую фигуру.
— Тебя ведь Аксинья зовут? — подняла она голову от книги. На меня глянули лучисто-светлые глаза, в которых тенью стыло отчаяние.
— Да, ваше сиятельство, — присела я в книксене, почтительно склонив голову.
— Что умеешь? — спросила женщина, оглядывая меня доброжелательно.
— Читать обучена?
Я кивнула.
— Писать тоже могу и счет знаю.
— Хорошо, — протянула княгиня.
— Что делать умеешь?
Я принялась перечислять свои навыки.
Горничных в пансионе не было. Мы ухаживали за собой сами: умывались, одевались, делали друг другу прически. Сами подшивали форменные платья. Умели и готовить — простые блюда. Вести счета. Управлять хозяйством.
— У нас сейчас сложно со слугами, — проговорила Зинаида Николаевна задумчиво.
Да, слуги продолжали уходить от Юсуповых. Не все понимали, что будет, когда корона примет род под опеку.
Когда по какой-либо трагической случайности старшие рода погибали, и малолетний наследник оставался без близких родственников, корона брала его под временную опеку. Дальше подбирались опекуны или наследник отдавался в учебное учреждение. И тогда само учреждение получало право опеки.
Но опеку над совершеннолетними наследниками Петербург еще не помнил.
Она означала, что все финансы будут подотчетны чиновникам. Юсуповы не смогут потратить без спроса ни копейки.
Потому слуги справедливо опасались того, что их выгонят, оставив в особняке буквально несколько человек.
— И горничная мне не помешает, — добавила княгиня.