Литмир - Электронная Библиотека

В лучшем случае наследнику пророчили слабый магический дар, в худшем — потерю контроля над ним.

Подданных корона предпочитала держать в неведении, боясь потери влияния. Время от времени, не раскрывая истинного положения вещей, объявлялось об очередном «недомогании» цесаревича, и народ дружно шел в храмы — помолиться.

В Петербург потянулись целители, чудотворцы и заморские врачи, часть из которых были откровенными шарлатанами, но отчаявшиеся родители готовы были на что угодно, лишь бы вылечить сына.

— Даже если он возьмет дар под контроль, слабый царь на престоле… — Феликс недовольно пожевал губу. — Многие будут этим недовольны и захотят урвать кусок власти себе. Кто потерпит над собой более слабого, чем он сам, царя? У нас и так последнее время развелось столько вольнодумцев — хоть бочками соли. Победоносцев, конечно, силен и как пес предан трону, но даже он ничего не сможет сделать, если вся страна поднимется. Вдобавок, соседи тут же решат, что богаты мы слишком — и нужно заставить нас поделиться. Германия всегда в нашу сторону с завистью смотрела. Франция та еще прекрасно помнит, как проиграла нам. Англия напрямую не сунется, зато австрияков подначить может.

— А если не будет недовольных слабым цесаревичем? — спросил Николай, глядя в лицо брату.

Тот непонимающе вскинул брови, но тут же в глазах мелькнуло осознание.

— Хочешь сказать, если рядом с троном не останется недовольных наследником… Вокруг будут лишь верные, как Победоносцев или…

— Слабые, — закончил Николай.

Да, если уничтожить сильные рода, никто не станет покушаться на власть.

— Но ведь это прямое ослабление страны! — с жаром возмутился Феликс.

А еще в салонах шептались о том, что императрица, ранее не проявлявшая интереса к политике, начала вмешиваться в решения мужа и давать советы, как лучше управлять страной.

— Ты спрашивал о том, кому выгодно уничтожить сразу три Великих рода, — проговорил Николай, — той, кто во что бы то ни стало желает видеть собственного сына на троне, несмотря на его болезнь.

— Не верю, — потряс головой Феликс. — Она не посмеет.

— Она императрица, и у нее есть, что пообещать в обмен на верность, — напомнил Николай. — А еще рядом есть те, кто готов цепляться за преемственность трона, даже если наследник физически не способен править.

Феликс отвернулся, скрывая эмоции, но Николай видел, как гримаса страдания исказила его лицо.

Вопрос с заменой наследника никогда не поднимался в открытую, но он, словно пыль над дорогой, постоянно висел в воздухе. Отец считал, что при талантливом регенте — дяде цесаревича — не так уж и плохо иметь слабого царя на трон, пусть это и означало двоевластие в стране… Другой вопрос, если императрица сама захочет править вместе с сыном…

— Даже если так, я все равно не понимаю, как Демидов мог согласиться на убийство собственного сына.

— Это и для меня загадка, — признал Николай. — Сейчас он в долгах. Распродает недвижимость. Правда, просит отсрочки у кредиторов. Говорит, что после свадьбы дочери расплатится за все.

— Надеюсь, у Сержа хватит ума не дать ему ни копейки!

А Николай подумал о том, что наверху, в его кабинете, тоже лежали требования выплат. Что их кредиторы, пусть и немного их было, слетались, словно воронье на мясо, требуя своей доли. И у них не было «свадебной причины», чтобы просить об отсрочке.

— Боюсь, после смерти отца, нам тоже придется…

— Архангельское продать не дам! — подскочил с места Феликс.

Архангельское поместье было особенной любовью брата. Он даже Серова туда пригласил, чтобы написать портреты членов семьи. И ревниво следил за каждым гостем, выпытывая его впечатление о поместье.

— Не смей! — лицо Феликса исказила злая гримаса. — Ники, это лучшее место на Земле. Я готов голодать, ходить в лохмотьях, мерзнуть зимой, но Архангельское продавать мы не будем.

Он не стал отвечать. Время покажет, с чем они останутся после смерти отца и годовой опеки короны.

Глава 10

— Слышь, лиса, а ту тетку наказали? — прозвучавшая фраза вытащила меня из дремы, куда я только что провалилась. Домовой сочно, с наслаждением, чавкнул моим пирогом, потом сыто рыгнул.

— Я не лиса, — пробормотала я сонно, не открывая глаз.

— Рыжая, обманываешь, значит, лиса, — категорично заявил Прокопий, и подушка содрогнулась, словно на нее кто-то спрыгнул. Пахнуло пирогом, который мне так и не достался. Интересно, как в такого маленького влез столь здоровенный кусок?

Кровать прогнулась, словно по ней прошелся великан. Сразу вспомнились пугающие рассказы о том, как домовой душит по ночам. Кто-то верил, что и до смерти задушить может…

— Какую тетку? — спросила обреченно, понимая, что домовой не отвяжется, а сон уже стремительно удирал, оставляя меня один на один с Прокопием и запахом пирога.

— Ту погань, что деньги у тебя забрала. Ты ведь ей отомстила, да?

Ах вот он о чем… Значит, не ушел тогда. Вернулся и разговор мой с хранителем подслушал.

— Ничего я ей не сделала, — проговорила, переворачиваясь на другой бок. Вспоминать те черные дни не хотелось. Слишком долго они лежали тяжелым грузом на моих плечах.

Жаловаться тогда отцу у меня и мысли не возникло. При взгляде на его суровое лицо, легко представлялось, как он скажет: «Сама виновата, что деньги упустила». А после известия о смерти матери, все мысли о мести стерлись из головы, уступив место всепоглощающему горю.

Мне представлялось, что я потеряла единственную опору в жизни. После оказалось, что и без опоры можно жить, правда вряд ли это можно было назвать настоящей жизнью…

-Ну и дура! — эмоционально высказался домовой.

А вот это было уже слишком.

— Знаете что, Прокопий Прокопьевич, — я села на постели, вперяя гневный взгляд в сидящий на столике темный силуэт, у которого ярко — по-кошачьи — светились зеленым в темноте глаза.

Очень хотелось отправить домового в баню… Причем в прямом смысле этого слова. Пылью от него несло изрядно, и в носу засвербело.

Глаза азартно полыхнули зеленью, кажется, кто-то жаждал словесной драки. А вот обойдется!

— Не вашего ума это дело, да и сколько лет прошло. Зачем ворошить прошлое?

— Тю-ю-ю, — донеслось насмешливое со столика. — Так бы сразу и сказала, что не знаешь ничего о ней. Так и быть. Для тебя, лиса, узнаю о подлюке той. Как там ее звали?

Я стиснула зубы. Имя той женщины выжженным клеймом отпечаталось в памяти, но с какой стати я должна говорить его домовому?

— А у нас камины давно не чистили, — словно между прочим сообщил мне Прокопий. — Сажи там накопилось… Ух, сколько. Всю комнату засыпать можно.

Намек был яснее ясного.

— Марфа Григорьевна, урожденная Антипова. Родом из Анатольевской, — процедила я, понимая, что меня загнали в угол.

— Ватрушка с тебя! — крикнул домовой и с хлопком исчез со столика.

Я посидела, пытаясь уговорить себя, что легко отделалась. Подумаешь, ватрушка. Засыпанная сажей комната в сто раз страшнее. Как и сломанная при падении нога. Или опрокинутый чайник с кипятком на руку.

А хочется ему ту самую Марфу разыскать — пусть.

Проснулась я от тихого шепота. В слепом свете раннего утра на столике обнаружился уже знакомый лохматый силуэт, а рядом — прямо на пустой тарелке — мышь.

Парочка о чем-то бурно шепталась: голова к голове.

Я заставила себя убедить, что мышь, сидящая на тарелке — это еще не конец света. Хотя шушукающаяся с домовым мышь вполне могла быть его предвестником… И не стоило визжать или запускать в нее туфлю. Пусть и очень хотелось это сделать.

Вместо этого я натянула повыше одеяло и села на кровати, ощущая внутри чопорность старой девы, которую мужчина застал в ночной сорочке в комнате.

Хм, можно ли было считать домового мужчиной? Жаль, что фрау Ведьма уже далеко от Петербурга. Я бы «порадовала» ее таким вопросом.

— Доброе утро, Прокопий Прокопьевич, — произнесла сухо.

24
{"b":"982925","o":1}