— И? — выжидательно вскинул левую бровь Юсупов. В глазах — терпеливое ожидание услышать правду.
— Одна я на свете осталась, — добавила я слез в голос — моим словам явно не верили. — Тетка, что мне за родную мать была, померла. Больше никого нет. Вот и решила отца разыскать. Увижу его — и сердце подскажет родную кровь.
— И разыскать решили у нас дома? — ядовито поинтересовался Николай.
— Говорили, у вас много гостей собирается, — пожала я плечами. Стоять на коленях было неудобно, но подняться не давало излишне мрачное выражение лица князя.
— И для поисков вы изучили французский? Или скажете, что один из ваших возможных отцов был из Франции? — о голос Николая порезаться можно было, и в воздухе, пугая до дрожи, закружились черные снежинки. Я зябко поежилась, не решаясь просить пощады.
Он выдержал глубокую паузу, ожидая от меня правды, но я хранила упрямое молчание. Моя правда была хуже лжи.
— Чтобы завтра же вас здесь не было, — озвучил мужчина приговор, и тут я испугалась по-настоящему.
— Умоляю, ваше сиятельство, — слезы горячим потоком хлынули по щекам. — Два дня. Только два дня. Мне некуда идти!
Протянула руки, стремясь ухватить его за край пиджака, но мужчина брезгливо отшатнулся. Я чувствовала его тяжелый взгляд на макушке.
— Хорошо. Утром третьего дня вас здесь быть не должно. Расчет получите накануне. И мой вам совет — оставьте поиски отца, если он в самом деле существует, и обратитесь в одно из благотворительных дамских обществ. Вам подскажут, куда можно устроиться. Уверен, с вашими талантами вы далеко пойдете, а самоучение опасно для магии. Учебник же, — он сделал выразительную паузу, — я верну сам.
И вышел, тихо прикрыв за собой дверь и забрав с собой холод.
Я без сил опустилась на пол. Мир расплывался в пелене слез. Что же… у меня есть два дня на подготовку. А дальше… Останусь в живых, там и посмотрим, что делать.
— Ну что поговорили? — знакомый голос вопросил сверху.
У меня не осталось сил на ответ, настолько вымотал меня разговор с Николаем.
Я вспомнила его наполненный презрением взгляд, жгучий холод обвинения, острую сталь в голосе. Как он мог поверить в то, что я воровка?!
Сердце сжалось от боли.
Почему именно он? Было бы легче, выгони меня Феликс. Но Николай…
В голове зазвучали наполненные тоской строки романса:
«Я жду тебя. Уж вечер догорел,
И тени по углам легли густые.
Все тихо, лишь в саду ночной предел
Скрывает от меня черты твои святые».
На что я надеялась? На то, что он сможет разглядеть во мне нечто большее, чем служанку. Что за ложью почувствует боль. Предложит помощь.
Надеялась и одновременно боялась этого.
И я прикрыла глаза, стирая из памяти образ порхающих над клавишами рук. Хватит держаться за детскую любовь. И образ за образом, слово за словом я вытравливала из сердца свои чувства к Николаю.
Слезы с новой силой потекли по щекам.
— Ты что это? — засуетился вокруг Прокопий Прокопьевич. — Сырость разводишь? У меня же этот… ревматизм. Мне ж нельзя. Вот смотри. Уже плесень на лбу выступила.
Я зарыдала навзрыд.
— Вы это… Поссорились что ли?
— Он меня выгнал, — хлюпнула я носом.
— Николаюшка? — не поверил домовой.
Я закивала.
— Два дня дал, а дальше — выметайся из дома.
И я вытерла передником лицо.
— Ах он князь недоделанный! — заверещал Прокопий. — Вот учудил окаянный! Выгнал тебя? А кто мне ватрушки носить будет? Я, что ли, побегу по лавкам? Я — дух домашний, а не приказчик базарный!
Он запрыгнул на столик, затопал босыми ногами, и пыль столбом взвилась до потолка.
— Ну я ему такое устрою, — зашипел домовой, сверкая зелеными глазами, — он свой кабинет по запаху искать будет! Бумаги — вверх дном! В камине — чад! А на кровати — мышиная свадьба!
И домовой исчез.
Появился буквально через пару мгновений.
— Все! — выдохнул он довольно. — Правые носки упрятал в надежное место. Пусть в одних левых ходит. Шнурки на ботинках узлами завязал. Ключи на пол уронил, да в щель загнал. Пылью все полки в шкафу засыпал. Пусть думает, что не так сделал. А ты к нему пока не ходи. Злой он… Пока к себе шел — два цветка загубил, да зеркало треснул. Эх, тяжел его дар, да только ему его на плечах и нести.
— А ты не реви, — Прокопий протянул мне шелковый, с вышитой монограммой: Н. Ю. платок.
Я высморкалась в него с мстительным чувством — даже стирать не понесу. И вообще. Меня уволили. Пусть сам с грязными платками разбирается.
— Я не реву, — икнула и снова высморкалась. — Мне, Прокопий Прокопьевич, ваша помощь завтра ночью понадобится. Помните, я обещала, хозяина вашего освобожу? Вот для этого помощь и нужна будет.
Жалко, что учебник этот недокнязь забрал. Придется по памяти работать — один раз я нужную главу прочитать успела.
Николай дошел до спальни, все еще чувствуя на губах привкус этой нелепой — до безобразия — сцены. Впервые он увольнял кого-то. Но и оставить подозрительного человека в доме, куда должен пожаловать Великий князь было непозволительной глупостью. Это словно вывесить на фасаде дома транспарант: «Здесь живут заговорщики».
Он открыл дверь и замер, неприятно пораженный царящим в комнате беспорядком. Постельное белье скомкано, словно на кровати резвилась стая собак. Дверца шкафа распахнута настежь, и оттуда, как язык из пасти животного, свисал рукав рубашки. Книги со столика сброшены на пол, на зеркале красовался толстый слой пыли, а на нем была нарисована злобная рожа с выпученными глазами и длинным носом.
Николай раздраженно потер лоб. Задрал голову к потолку и устало спросил:
— И чем на этот раз я провинился, Прокопий Прокопьевич? Носки, так понимаю, искать бесполезно. Но хотя бы ключи от сейфа верните. Там документы важные. И смею напомнить: я больше не ребенок. Меня воспитывать не требуется.
Домовой откликнулся сразу, и он явно был в ярости.
— Воспитывать?! Душа у тебя кривая, а глаза слепые. Тебе не воспитатель нужен, а целитель. С длинной такой жердью.
Николай выдохнул, переждал приступ раздражения и нашел в себе силы спокойно сказать:
— Прокопий Прокопьевич, у меня сейчас нет желания играть с вами в загадки. Давайте начистоту.
С потолка спустился клубок пыли, развернулся, и прямо перед лицом князя повис Прокопий — вниз головой, как летучая мышь.
— Начистоту, — передразнил он. — Ишь, чистый нашелся, а других грязными считаешь? У меня от твоих выходок скоро шерсть дыбом встанет! Я тебе сухарей в постель накрошу! Я тебе в тапки козявок накладу! Нет, козявок мало — я тебе червей дождевых в калоши суну! Будешь знать, как за доброту злом платить! А документы твои — вот они! — домовой махнул рукой, и связка ключей тяжело упала на кровать. — На, забирай. Только помни: ты без нее пропадешь! Если она уйдет — уйду с ней. И кто тогда твои сны караулить будет, да черноту, что из тебя лезет, по углам собирать, да в пыль превращать, а?
Николай подошел к кровати, взял ключи и тяжело вздохнул.
— Прокопий Прокопьевич, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — она совершила проступок. Она скрыла от меня, кто она и до сих пор скрывает. Я не могу держать в доме человека, который мне лжет.
— А ты сам, барин, всегда правду говоришь? — мгновенно отреагировал домовой. —Я молчу, я не лезу. Но ты ее наказал, а себя за ложь — нет. Это неправильно, барин. Так нельзя.
Николай помолчал, глядя на разгром в комнате, и вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.
— А если я пообещаю, подумать над этим? — тихо спросил он.
— Подумать! — фыркнул Прокопий. — Думай, барин. Только недолго. Иначе сама уйдет, после догонять придется…
Он перевернулся в воздухе и исчез, оставив после себя легкое облачко пыли и одинокое перо, которое медленно опустилось на пол.
Николай поднял перо, покрутил в пальцах, потом аккуратно положил на стол. Подошел к зеркалу, стер ладонью грязь, и в отражении увидел себя. Уставшего, но чуть менее раздраженного, чем несколько минут назад.