Литмир - Электронная Библиотека

Бытующее мнение, что для внебрачных детей титул является единственной целью в жизни, не оставляло мне и шанса на иное развитие событий, чем позорный брак и не менее позорный развод. От репутации, конечно, ничего не останется. Впрочем, от нее уже ничего не было.

— Мой сын, Петруша, — продолжила Ольга Семеновна с прерывистым вздохом. — Он не может на вас жениться, его сердце уже занято. Она дочь наших хороших друзей. Вы ее встречали у нас дома на елке. Лидочка. Чудный ребенок.

Я напрягла память. Ах, да. Лидочка. Высоченная и нескладная девица, легко краснеющая до алого румянца. Вытянутое лицо, крохотные глазки, скудные, тщательно завитые кудряшки. Хотя если Голицын полюбил ее за душу… Нет, даже так не верю. Потому что эта Лидочка на рождественской елке у Голицыных — единственном празднике, куда меня приглашали из христианского милосердия — ухитрилась с такой силой дернуть за подол моего еще по-детски короткого платья, что оторвала от него кусок, а потом еще и вырвала из моих рук конфету и зашвырнула куда-то в угол…

Заметившая мои красные от слез глаза, Ольга Семеновна тогда подарила мне в утешение чудную фарфоровую куклу, которую я не выпускала из рук до конца праздника. Та кукла до сих пор сидит у меня на полке в спальне.

— Увы, мы не успели объявить помолвку, — Ольга Семеновна поднесла к лицу кружевной платок. Глянула на меня, и в наполненных слезами глазах я прочитала пережитые боль и отчаяние за мужа, страх за сына и ненависть ко мне.

На короткое мгновение мне стало ее жаль, а еще больше — ее мужа. Не представляю, как он сейчас мучается в тишине одиночной камеры, считая отпущенные ему часы жизни. Испытывает ли страх, отчаяние, надежду или раздраженное желание закончить все быстрее?

— Но вы же не будете столь жестоки и не станете разлучать возлюбленных? — глянула она на меня с мольбой.

А мне вспомнилась наша первая встреча с Петром, его басовито-добродушное:

«Ну что ревешь? Тебе вон Феликс медальон подарил. Красивый же?»

Я кивнула, продолжая всхлипывать и размазывать сопли по щекам.

«Эх, жаль мне нечего тебе дать, — сокрушался Петр, хлопая себя по карманам, затем вопросительно повернулся к другу.

Сергей со вздохом вытащил из книги павлинье перо, которое использовал как закладку. С сомнением глянул на меня, потом с сожалением на перо.

«Да отдай ей, — сказал Петр. — Смотри, как глазки загорелись».

«Это перо райской птицы?» — с восхищением спросила я, тщательно вытерев руки перед тем, как с восторгом принять подарок. Перо завораживающе переливалось на солнечном свету, мерцая, словно его обсыпали звездной пылью и казалось по-настоящему волшебным.

«Вот дуреха!» — покатился со смеху Феликс.

«Ой, не могу, — схватился он за живот, зафыркал: — Эта райская птица орет так, что хочется пойти, взять топор и отрубить ей голову».

Я не поверила. Невозможно быть настолько красивой и при этом орать столь противно.

«Это павлин, — снисходительно пояснил Сергей. — У отца в крымском поместье с десяток таких водится. И да, крик у них препротивный. А так… Курица и курица. Только большая и с хвостом».

Судя по перу в моих руках — хвост там был шикарный.

К сожалению, во время похорон матери перо пропало, что было воспринято мною, как еще один дурной знак свалившихся на меня бед.

Я подошла к дивану, и Ольга Семеновна поспешно встала.

— Ваш сын, — на моих губах заиграла горькая усмешка, — сможет воссоединиться с возлюбленной через год после развода. Но вы вправе обжаловать вынесенное решение у его величества.

Глаза Ольги Семеновны расширились, в них промелькнуло много всего. За годы жизни в Петербурге я научилась досконально различать оттенки этого взгляда от яркой брезгливости до ледяной пустоты, словно смотрели на мебель, а не на живого человека.

Сейчас во взгляде Ольги Семеновны полыхал целый костер.

-Ты… Вы… — выдохнула она, тяжело дыша и сжимая ладони в черных кружевных перчатках.

Мир дрогнул, поплыл, и воздух между нами зазвенел от напряжения.

Вильгельмина шагнула ближе, положила мне ладонь на локоть, готовясь в случае чего прикрыть собой. На лице второй гости я прочитала обеспокоенность. Если Голицына не сдержит рвущийся наружу дар, первый удар придется на нас троих.

— Проклятая девка! — крикнула она, и мне в лицо прилетел порыв жара. Плохо дело. Огневушка защитит от удара, но ее щит вызовет лишние вопросы. Нельзя рисковать.

— Я люблю вашего сына! — бросила я в лицо взбешенной княгини, придав словам должную степень отчаяния. Хорошо бы еще покраснеть от смущения.

Голицына моргнула. Замерла. Даже дышать перестала. Глянула на меня неверяще. А я напряженно прислушивалась к полотну мира. Возмущение постепенно стихало, и чужая сила перестала давить и кружиться вокруг меня огненными протуберанцами.

— Как же так, Машенька? — растеряно спросила Ольга Семеновна, и в ее красивых глазах снова заблестели слезы.

Я пожала плечами. Что тут сказать… Что нужно держать контроль над даром, а если не получается, то не приходить в дом врага. Если сейчас пострадали бы люди, княгиня отправилась бы в особое учреждение для нестабильных. Именно им нас пугали воспитательницы пансиона, когда кто-то ленился на медитациях. Именно о нем рассказывали страшные истории по ночам в спальнях. Говорили, что оттуда никто не возвращается…

— Твой отец… — выдохнула Ольга Семеновна, не в силах принять тот факт, что дочь врага любит ее сына. Наше возможное родство не укладывалось у нее в голове.

— Думаю, мы сказали друг другу достаточно, — придала я голосу твердости и, уже не церемонясь, указала на дверь. — Прошу покинуть наш дом.

Голицына на мгновенье прикрыла глаза, крепясь. Потом коротко кивнула и, не прощаясь, вышла из гостиной. Ее сопровождающая задержалась на мгновенье, чтобы бросить мне злобное:

— Будь ты проклята, чертово отродье.

Я только усмехнулась в ответ. Проклятия меня пугали лишь из уст Юсуповых. Все остальные были просто словами.

Когда с оскорбительным грохотом за гостями закрылась дверь, я пошатнулась, оперлась о спинку кресла. Ноги сделались ватными, а сердце вспомнило о том, что следовало испугаться, и птичкой заметалось в груди.

— Шайсе, — мрачно выругалась Вильгельмина. Я удивленно глянула на нее. Кажется, визит произвел на нее сильное впечатление.

И действительно глаза гувернантки сверкали от возмущения, а всегда кислое лицо пылало праведным гневом.

— Даже если ви незаконный дитя, ви не должны дать им себя оскорблять. Это возмутительно.

Я вскинула брови. Занятно. Похоже, Ведьма считала, что никто, кроме нее и моего отца, не в праве меня унижать.

— Я жаловаться!

— Пустое, фрау Вильгельмина, — поспешила я успокоить разбушевавшуюся гувернантку. — Ничего не произошло.

— Но могло. Она вас хотеть… — и фрау выразительно замолчала.

Да, Голицына явно хотела меня убить, но в последний момент сдержалась. Почти уверена, ее сын не в курсе визита маман. Петр не стал бы унижаться до лжи. Слишком честен и благороден.

— Ви не должны соглашать на этот брак, — произнесла внезапно Вильгельмина. — Он сделать вас несчастен. Детский любофь — несерьез. Людь меняться со временем.

«Людь» действительно меняются, вырастая. Кто-то в лучшую сторону, а кто-то и в нелюдя превращается.

Что до моей детской любви… Самое лучшее, что я могла для нее сделать — это забыть.

— Даже если ви любить этот молодой человек, ви не смочь наполнить его сердце своим чувством. Поверьте мне.

И я верила. Как и в то, что именно несчастная любовь высушила сердце немки, превратив его в сухарь.

— Спасибо, фрау Вильгельмина, — искренне улыбнулась я ей. — Я постараюсь убедить отца.

Батюшка посчитал ниже своего достоинства опровергать слухи о том, что именно он потребовал от меня замужества. Его сейчас волновали иные вещи: сохранение за ним поста представителя Волынского дворянства, долги, повисшие над нашим семейством, переговоры с ростовщиками об отсрочке выплат по векселям до свадьбы и многое, многое другое.

12
{"b":"982925","o":1}