К горлу подкатывала тошнота, а ведь не полдень, голову не пекло — наоборот, ледяной ветер выдувал из Наташи тепло. Только ставший неузнаваемым мир пугал до дрожи в пальцах. Куда ей бороться с демонами. Куда ей сейчас усмирять их. Их надо уничтожить, только у нее не было даже копья, как у Георгия Победоносца. Ей бы Агриков меч сейчас. Только не учили Наташу обращаться с оружием. Вету — учили. Её — нет. Опять инаковость Наташи так и бросалась в глаза. Всё, что у нее было, это лишь уголек из костра и кровь в жилах. Даже веры в собственные силы у нее не было.
Она упрямо шла к скалам. Тонкие подошвы танцевальных туфель скользили по камням, острыми гранями впивавшимися ей в стопы. Голова болела. Наташу била непроходящая дрожь. Согреться не получалось — манто она потеряла в воде, стаскивать с Алексея кафтан было неправильно. Земля под ногами дрожала вместе с ней.
Неважно!
Угольком на неровном, зато цельном большом камне Наташа принялась наносить руны воды, земли, огня и воздуха. Да, так неправильно, но выхода нет. Свечей ведь тоже не было. Наташа запустила в воздух четыре эфирных светляка — они послушно замерли над рунами. Как тут прочертить защитный круг, Наташа не знала. Кровь привлечет нежить, но круг не сомкнуть на испещренном трещинами и выбоинами камне. Придется рискнуть так.
Хотелось молиться, чтобы все получилось. Только молиться, прибегая к помощи демонов, кощунство. Ей бы сейчас Агриков меч… Он способен убить огненного змея, значит пойдет и против демонов. Только со времен Петра Муромского меч тот больше никого из Рюриковичей не признал достойными. Из-за демонов.
Она решилась и снова пронзила пальцы иглой. Уже кровью под напевные старинные слова она принялась вновь вырисовывать руны. Плеснуть, как положено, на них кровью она не могла — ножа не было.
Первым стих ветер. Замерли тревожно сосны, прислушиваясь к Наташе. Потом замолчала и река, словно останавливая свой бег. Потом вздрогнула земля в последнем конвульсивном ударе. Потом выдохнули облегченно удержавшиеся на краю кромешники, лишь Наташа этого не знала — не видела, как на миг Алексей открыл глаза, глядя в странные небеса. Только огонь был упорен — по-прежнему тянуло дымом, и текла огненная река по горам на той стороне реки.
Наташа ждала. Она надеялась, что все получилось. Но зашумел вновь ветер, дрогнула земля и вода забурлила, затапливая долину еще сильнее. Жертву Наташи не приняли. Слишком мало крови она предложила ненасытным демонам или неправильно выбрала место для жертвоприношения. Стоит ли пытаться в новом месте? Хватит ли у нее крови в жилах? Хватит ли у нее решимости идти против тех, кто явно сильнее ее?
Она без сил осела на землю. Камешки впились в ноги, чулки окончательно порвались, превращая Великую княжну в пьяную подзаборную попрошайку. Сил не было. Желания что-то делать, куда-то идти, с кем-то бороться тоже. Она словно умерла тут рядом с этими запретными символами — душа не перенесла новой грязи, запачкавшей её. Но где-то лежал беспомощный Алексей, и только ради него она заставила себя встать и снова идти по болью мстившим камням.
Только ради Алексея она собрала последние ягоды брусники. Они были еще не горькими — сюда пока не пришли заморозки. Больше ничего из еды не было — у реки должен быть рогоз, но из-за наводнения к нему не подобраться. Может, еще удастся найти грибы…
Только ради Алексея она в лед превратила воду в ручейке и так понесла её страдавшему от жажды кромешнику.
Только ради него она дышала и двигалась, не в силах думать и на что-то надеяться. Может, вся её жизнь сплошная ложь? Может, она вообще не соколушка? Может, она вообще не Рюриковна. Как же Наташа низко пала, что думает такую гнусность о матушке!
Напоив всё так и находящегося без сознания Алексея капельками сока брусники, ледяной водой и собственной кровью, она замерла, не зная, что делать дальше. Она распустила прическу, стащила с себя надоевший кокошник, потом путаясь замерзшими пальцами заплела простую косу и снова замерла, глядя, как пляшут огненные языки костра.
Наташа оледенела душой и не могла никого больше греть. Возмущенный ритуалом эфир плыл над землей. Успеет ли он развеяться к тому моменту, как Алексей придет в себя? Если не развеется, то тогда придется готовиться к аресту. Вряд ли Алексей будет бороться с обетами ради Наташи.
Только он же ни в чем не виноват. Это тяжелый груз Рюриковичей. Это был их выбор. Наташа расстегнула грубый опричный кафтан, расправила его полу и без сил опустилась на него, прижимаясь к чуть теплому боку Алексея — тому самому, до которого не мог добраться жар от костра. Могла ли Наташа согреть хоть кого-то, она не знала. Сердце Калины еле слышно билось у нее под ухом, даря надежду. Кололись иглы сосны. Спина дико мерзла, но лучше будет холодно ей, чем умирающему Алексею. Глаза сонно закрывались сами, и скоро, крепко обняв Калину, Наташа заснула.
Как жаль, что именно Алёша её убьет…
Глава четвертая. Вновь приходится бежать
Глава четвертая. Вновь приходится бежать
Он раз за разом пытался вырваться из липкой пустоты, утягивающей его все глубже и глубже в Навь и превращающей в неразумную нежить.
Он выныривал где-то в умирающем Петербурге. Он слышал стоны погибающих людей. Он видел рвущееся в небеса пламя, дикий неумолимый шум не собиравшейся отступать воды, трясущуюся от злобы землю.
Он упрашивал Сашку не сдаваться и держаться до последнего. Они найдут выход, они выкарабкаются из этого небытия, потому что просто должны. Их не для того вернули на этот свет, чтобы они погибли от проклятья. Должно же быть что-то еще в их жизни. Что-то теплое, настоящее, своё.
Он орал на Соколова за то, что тот не предупредил о таком.
Он тонул и не находил Наташу.
Он превращался в нежить и шел мстить за своих друзей-кромешников и мир. Кто бы это не сотворил — он обязан ответить за такое.
Он убивал протестующей, отказывающей подчиняться тьмой.
Он вершил суд.
И больно ему не было. Мир словно забыл, что он кромешник и не мстил болью за каждый незаслуженный вдох. Это было невероятно — жить, как обычный человек.
Он просыпался в объятьях Наташи, размеренно дышал, привыкая к вернувшейся боли, и совершенно точно понимал, что это сон. Такого быть не могло, чтобы были лес, янтарное небо над головой, тепло родной, любимой души и пляшущее пламя укрощенного костра. Жалея, что это ложь умирающего от проклятья сознания, Алексей машинально укутал Наташу и себя во тьму, согревая. Под треск догорающих сосновых веток, он осторожно потянулся губами и поцеловал Наташу в макушку. На большее он даже не решился. И плевать, что губы опалило болью за нарушение обетов.
До чего странные сны ему снятся — никогда еще она не обнимала его так крепко, даже когда он носил её на руках. Он вновь нырнул, ища спасение, на самом деле проваливаясь в пустоту беспамятства.
Он снова тонул в ледяной воде.
Он опять рвался к Сашке, которого порабощало проклятье.
Он орал на Соколова.
Он…
Он смотрел как танцевала Наташа, задорно смеясь в небеса. И рядом не было Волкова. Рядом был он. Это он смешно выкидывал коленца, это он, наплевав на недоумевающее высокое общество, поднимал руки вверх, это он скакал на одной ноге и стучал ладонями по заду… И ему было плевать на ханжество окружающих. Он был счастлив из-за звонкого смеха Наташи.
Живая кровь Рюриковичей все же действовала, залечивая повреждения и сжигая проклятье. Полный кошмаров холод смерти медленно отступал, сдаваясь и переходя в здоровый сон. Дыхание выровнялось, сердце стало биться сильнее, кровь потекла по жилам, согревая оживающее тело. Тьма, живущая в нем, успокоилась и залегла там, где и должна была — строго в мышцах, не претендуя на глаза, сердце и душу. Тьма, охраняющая их с Наташей, шла то и дело маслянистыми пятнами, разрушая защитный контур.
Алексей больше не искал виновных, не уговаривал Сашку и не боялся за Наташу. Он просто спал.