Распорядитель бала не объявлял танец, и пары, спешащие присоединиться к нему, недоумевали.
Граммофон зашипел, а потом из его трубы, изготовленной из красного дерева, полились неожиданные звуки. Дикие. Варварские. Первозданные. Которым совсем не место в огромном дворце Волковых.
Толпа ожидающих танца ахнула. Приглашенные барышни быстро вырывали ладони из рук кавалеров. Кавалеры были ошеломлены не меньше. Старше поколение замерло в возмущенном испуге.
Это был блэк-боттом*. Танец черной Америки. Алексей узнал его — слышал во время облавы на роллердроме. Так вот чем там занималась Наташа с Волковым!
Синкопированный ритм сотрясал воздух и основы бальной культуры. Барабанам вторили громкая медь тромбона и фривольность кларнета. Низкие басы контрабаса будили в сердце что-то тревожное, глубокое, дикое.
Нервная мелодия, бросавшая вызов обществу. Танец «Черное дно», которому не место в чистом бальном зале, полном прелестных барышень. И о чем только Волков думал⁈
Замешкавшийся оркестр на хорах все же подхватил мелодию, иногда заглушая пластинку.
Алексей вскипел тьмой. Если Михаил хоть пальцем прикоснется к Наташе… Если он посмеет её задеть или обидеть… Если он бросит её, как всех девиц до этого, то Алексей его лично найдет и оттащит под венец с Наташей. Если она того захочет. Не захочет — дуэли никто не отменял. Волкову-младшему не жить. Победы над Наташей ему не видать!
Что Наташа вытворяла… Это было уму непостижимо. В самом начале танца они с Михаилом спиной к друг другу, присев на полусогнутых коленях, столкнулись ягодицами. Тут прикосновения в танго считаются вульгарными — за этот танец офицеров до сих пор лишают званий и чинов, а Наташа… Она только улыбалась, как и допустивший подобное Волков. Зал охнул от вопиющей дерзости.
Только Наташе было все равно. Она самозабвенно танцевала. Покачивала бедрами. Выбрасывала ноги вперед в странных коленцах в унисон с Волковым. Она поднимала распрямленные руки выше головы, и тогда край платья задирался так, что было видно кружево её чулок.
Она отбивала ногами четкий ритм, вздымая согнутые в коленях ноги чуть ли не до груди. Она задорно прыгала вбок на одной ноге, как какой-нибудь дикарь-африканец. Она клала себе ладони на ягодицы и хлопала по ним… Она… Алексей был вынужден признать — она просто наслаждалась танцем и свободой, которую он ей дарил. Эти смешные ужимки, эта не сходящая с её лица улыбка, эти коленца, которые она выписывала… Она была вольной как птица и не боялась этого.
Наташа всегда была такой — сильной, открытой, яркой, как огонь. То пламя, которое и привлекло его, глупого мотылька. Она всегда смеялась громко и открыто, за что не раз была наказана матушкой. Она всегда шла наперекор всему. Она всегда доверяла чувствам, а не фактам.
Алексей понимал — на месте Михаила мог быть он. Она же приглашала его. Она не раз присылала ему письма. Смог бы он так же лихо и без оглядки на безмолвствующий зал выплясывать и ничего не бояться? Она оказалась смелее его. Но Волкова он под венец все же притащит, если тот хоть пальцем прикоснется к ней в запретном. Алексей дернул строгий высокий ворот кафтана опричников, как ошейник сжимавший его шею. Впрочем, он понимал, что его душит на самом деле — неприкрытая, откровенная ревность к более счастливому сопернику. Волков-младший рискнул там, где Алексей решил сдаться и отступить.
Танец закончился в полной тишине. Михаил по-хозяйски поймал Наташину руку и без спроса поцеловал её, а потом повел прочь из ошеломленного зала. Волков, наклонившись к Наташе, что-то игриво ей шептал на ушко, и Алексей, запрещая себе хоть что-то чувствовать, отправился кромежем искать остатки грешной юбки, не дававшей ему покоя. Он не допустит, чтобы кто-то её нашел раньше и продал какой-нибудь твари.
Засунув клок мягкого шелка за пазуху, Алексей рванул искать Наташу. Если он хоть что-то понимал в Михаиле Волкове, то сейчас он её обрабатывал в одной из закрытых для посещения комнат…
Наташа нашлась на высоком крыльце дворца. Она стояла и смотрела в никуда, кутаясь в белоснежные меха манто. Волкова поблизости не было. Её голые колени сводили Алексея с ума. Хотелось цепным псом облаивать всех, глазевших на них. Если бы он только мог… Если бы он не был рожден кромешником… Тогда он ни за что не узнал бы её и не оказался хотя бы на краткий миг рядом с ней.
Магомобиль уже ждал её у крыльца. Савватов послушно замер у дверцы в ожидании, когда Великая княжна соизволит спуститься. Она не спешила. Стояла, замерзала под ледяным ветром с реки, смотрела в никуда и словно кого-то искала или ждала. Может, его? Хотя, скорее всего, Волкова. Тот не торопился. За шкирку его притащить, что ли?
Алексей поздно понял, что она ждала все же его — только когда она пошла к магомобилю в одиночестве. Пробраться в салон и сесть рядом с ней он не решился. Только и следовал кромежем, недоумевая, почему она не спешит во дворец. Он не знал, что её гонит прочь по темным улицам грешного, грязного города, полного порока и лжи.
Спустя час странной езды по улочкам города, когда Алексей уже с ума сходил, не понимая ничего, магомобиль остановился напротив Летнего сада, и Наташа выпорхнула из тепла салона. Она, шатаясь, словно на её хрупкие плечи легли небеса, требуя опоры, дошла до ажурного ограждения реки и замерла, глядя в никуда.
Алексей стоял рядом и не знал, что ему делать. Тонкая прозрачная граница Яви словно смеялась над ним, напоминая, кто он на самом деле — бездушный мертвец, которому дали второй шанс на жизнь. А ему хотелось иного. Укутать её в свой кафтан, спасая от ледяного дыхания города. Прижать к себе, согревая. Поцеловать изящную шею поверх жемчугов. Почувствовать её тепло. Поймать губами дикий ритм её сердца и пить манящий аромат флердоранжа, сходя с ума. Пройтись непристойно руками по её телу — почему Волкову это можно, а ему нет⁈ Двадцать лет — время безумств, время шалых мыслей и запретных желаний.
Хотя бы просто быть рядом. Ему для счастья даже поцелуи были не нужны. Просто знать, что он ей нужен. Просто сказать, что любит её и не может без нее дышать.
Погруженный в думы, он не заметил, как все изменилось в одночасье. Его скрутило дикой болью, сжимая сердце и не давая ему биться дальше. В глазах потемнело, грудь не могла сделать вдох — не было сил. Он упал в черную завесу Нави, погружаясь в нее и теряя себя. Первым исчезли воспоминания об огромной волне, слизавшей мелкую фигурку с набережной Фонтанки. Потом посыпались, как карточный домик остальные: Сашка, недовольный Соколов, дом, отец, его наставления и рука, крестящая на ночь… Его слова, что нет большей добродетели, чем любовь к ближнему. Не любящий ближнего мертв душой… Любовь… Точно…
Кромешники не умирают, тогда почему это все с ним? Кто-то проклял его? Кто-то проклял их всех.
Его утягивало на черное ледяное дно без надежды на возвращение. Проклятье пожирало его, лишая памяти, лишая прошлого. Черное дно. Он как утопающий уцепился за эти слова, которые вытянули из него другие воспоминания. Озорная улыбка Наташи. Её смешные движения в диком танце — он стал пророческим для Алексея. Черное дно чужого проклятья пожирало его и превращало в неведомую тварь, которой нет места на земле. Он сопротивлялся из последних сил. Он слышал, как рядом кто-то уже бессмысленно ревел, потеряв себя. Такой же брат по общей беде.
Он не имеет права на такое. Он должен спасти Наташу. Он должен станцевать с ней тот самый блэк-боттом или что-то не менее сумасшедшее. Он станцует с ней танго — непристойный танец, рожденный в борделях. Он сделает это, даже если его лишат за это чина и всех наград.
Он стягивал эфир ото всюду, откуда только мог, он боролся с проклятьем, он бился в судорогах, он чувствовал, как забывает себя, но забыть её он себе не позволит. Он собрался с силами и нырнул обратно из непроглядной Нави в умирающий Санкт-Петербург, прямо в ледяную черную воду, ища тоненькую фигурку в коротком, не защищающим от холода платье. Он спасет Наташу, чего бы это ему ни стоило. Пусть это будет последнее, что он сделает в этом мире, но он умрет счастливым.