Волны снова и снова выкидывали его на пустой берег, но он не сдавался. Несмотря на сопротивление рвался в воду, чтобы отыскать её.
Его ловили сомы, связывали своими усами, таща к берегу. И опять Ладога исторгала его из себя.
Он кричал в небеса, но те не слышали его.
Он орал.
Матерился.
Падал на колени.
Молился.
Он нырял снова и снова, тьмой прогонял водяных коней, уходил на самую глубину, до рези в глазах вглядываясь в неприятную мглу. Он искал её. До изнеможения, до боли, до судорог. И Ладога сдалась. Сомы исчезли, махнув хвостами. То, что с собой они унесли и Наташу, он отказывался верить.
Он не сдастся. Он найдет её, чего бы это ему ни стоило… Из ледяной воды теперь его выгоняли обеты, но он все равно рвался в смертельные объятья Ладоги. Наташа где-то там, и он еще может её спасти.
Оступился он! Почему наказали её⁈ Он этого не понимал…
В очередной раз болью обетов вытащенный на берег он лежал на песке, смотрел в небеса и по-детски глупо рыдал. Иногда и так бывает. Ему вторил летящий над лесом совиный плач. Леший тоже кого-то оплакивал.
Алексей собрал волю в кулак, заставил себя встать и опять упрямо пошел к воде… Он дрожал, он тонул, он видел свет со дна Ладоги. Его оттуда вытянул тот самый неслучившийся обед — бедняга жеребенок очень старался, оттаскивая его на отмель.
Только к вечеру Алексей сдался, понимая, что её уже не вернуть. Что делать дальше, он не знал.
Он лежал на песке и бездумно смотрел в темнеющие небеса. Там взволнованно кружила черная совиная тень, тоже не находя себе места. Холод выморозил Алексея до самого нутра. Одежда застыла колом на ледяном ветру. Наташа бы снова ругалась на него. Точно.
Оставаться тут смысла не было, как и причин для его жизни. Или он их не смог найти. Наташа была для него всем, как бы он ни старался два года это отрицать. Она была его воздухом, его опорой, его сердцем. Сейчас лишенный всего, он не знал, что делать. Ему осталась только месть демонам, стихиям, тому, что забрало Наташу и чуть не уничтожило страну. Хотя нет. Он заставил себя сесть и оглядеться. Не месть. Долг. У него был огромный долг перед страной. Надо возвращаться на псарню и принимать заслуженное наказание.
Он оделся в сухое, засунул за пазуху котят и шагнул прямо в кабинет Соколова в Москве. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Он уже умер сегодня вместе с Наташей. Больше ему нечего бояться.
После ледяной Ладоги тепло кабинета обожгло Алексея, заставляя дрожать. В глазах на миг потемнело, его зашатало из стороны в сторону, и котята бросились врассыпную прямо из его кафтана, больно царапая когтями.
За окнами, обрамленными в тон обоям на стене зелеными тяжелыми, бархатными шторами потрясенно молчала Москва. Магомобили стояли на приколе, лишенные эфирных сил, а от конюшен уже лет пять как избавились. Горожане привыкали вновь ходить пешком — работали только трамваи. Освещение еще не восстановили, и на улицах царила тьма — не та, который владеют кромешники, обычная, любимая всякими подонками и швалью. Интересно, власти ввели комендантский час или нет?
Соколов сидел за столом, спиной к окну, и что-то читал при свете электрической лампы. Его было не узнать. Он словно постарел лет на десять, не меньше. Глупая неухоженная бородка, седые пряди в волосах, морщины на лице, небрежно накинутый на плечи мундир прямо поверх нуждающейся в стирке сорочке. Галстук валялся ленивой змеей на столе среди пустых кружек, тарелок и кучи бумаг. Раньше Соколов такого себе не позволял. Тьма клоками висела на обоях, свисала с карниза, растеклась безвольными кляксами по полу. Алексей помнил, как выглядел этот кабинет наизусть, и мог бы с закрытыми глазами по нему ходить и ничего не задеть. Сейчас он не узнавал его — тянуло запашком прели, плесени, застарелой пыли… Отчаянием. Здесь пахло именно им.
Из мебели тут было то всего ничего — любил Соколов распекать своих подопечных стоя. Картотека с множеством ящичков, несгораемый шкаф, рабочий стол, диван для особых гостей, которых, впрочем, здесь почти не бывало, и обязательный портрет императора на стене. Сейчас вместо него зияла пустота, только более темное пятно обоев, не выгоревших на солнце, подсказывало, что тут раньше что-то висело. Однако, как невзлюбил императрицу Екатерину Соколов — еще даже тело, поди, не нашли, а он уже убрал портрет.
Котята забились в дальний угол дивана, вспоминая свой опыт со скамейкой в парке Каменца.
— Калина? — Аристарх Борисович удивлено оторвался от бумаг. Его рука с документом чуть затряслась.
Алексей лишь кивнул. С волос противно закапала вода. Он и забыл, что надо было вытереть волосы. Наташа бы заругалась на него за это.
Несолидно-поспешно вскочив на ноги, Соколов кромежем шагнул к Алексею.
— Где ты пропадал⁈ — гаркнул он, замирая перед ним.
Алексей лишь дернул уголком рта. Ему нечего было ответить на этот вопрос. Не скажешь же, что нарушил обеты, что женился, что стал императором, что глупо потерял свое счастье, весь смысл своей жизни. И это все за три дня.
Кажется, ответа от него и не ждали. Соколов привычно схватил за ухо и выкрутил его — не больно, но чертовски обидно для коллежского советника. Даже для проштрафившегося.
— Аристарх Борисович, я не ребенок уже! — заставил себя сказать Алексей.
Он знал, что ухо — ерунда, его и сильнее за отсутствие на псарне наказать должны. Плевать, больнее, чем есть, уже не станет. Соколов, словно устыдившись, отпустил его, и, пугая внезапным порывом, обнял. Еще и голову его прижал к своей груди, как будто Алексей опять мальчишка.
— Живой… Алешка, ты живой… Это же надо!
Он уже ничего не понимал. Он думал, будет выволочка, а вместо этого… Соколов заглянул ему в глаза и сурово спросил:
— Громов и Вихрев уже знают?
— Нет.
Его снова схватили за ухо и со словами: «Балбес ты, Калина… Как есть балбес. Мы тут тебя уже почти похоронили!» — потащили прочь из кабинета в приемную, где буквально погибал под завалами из документов какой-то незнакомый мальчишка-кромешник. Ему еще за ученической партой сидеть положено было, а не служить на псарне. По виду ему лет четырнадцать от силы исполнилось. Алексей вдруг понял, как мало кромешников пережило случившееся…
Увидев Соколова, мальчишка вскочил со своего места, случайно задевая бумаги. Те вспорхнули словно птицы со стола.
Соколов и это не преминул поставить ему в вину, отпуская все же его ухо.
— Видишь, Калина, что ты с опричниками делаешь! Ковальчук, живо телефонируй Громову и Вихреву — чтобы через пять минут тут были как штык! И полотенце дай статскому советнику. И еду… Молоко там и обрезки мяса для котят найди.
Он посмотрел на поднимающего тьмой бумаги Алексея и вздохнул:
— Пойдем обратно, горе опричное…
Он вернулся в кабинет и махнул рукой на диван.
— Садись!
Алексей дернул ворот кафтана. Он запутался, ничего не понимая — вместо наказания его повысили в чине. Это же надо…
— Аристарх Борисович, может, я лучше постою?
Тот, замирая перед несгораемым шкафом, оглянулся и пробурчал, напоминая наконец-то самого себя прежнего:
— Я два раза не повторяю!
Алексею пришлось сесть на диван — на самый край к столу поближе. Не так он думал вернуться. Совсем не так. Ковальчук заглянул в кабинет, протянул Алексею полотенце и, подхватив котят под пустые животы, понес их в приемную.
Только когда за ним закрылась дверь, Соколов как-то мягко произнес:
— Алеша, не знаю, в курсе ли ты новостей…
— Немного, Аристарх Борисович, — заставил себя сказать Алексей. Соколову тоже нелегко приходится. Скольких кромешников он потерял за эти дни? Десятки, если не сотни.
— Тогда…
Соколов открыл ключом несгораемый шкаф, взял какой-то объемный сверток и положил его перед Алексеем на стол.
— Прости, новости для тебя не очень. Я бы хотел, чтобы было иначе, но так получилось…
Алексей непонятливо развернул ткань. Перед ним оказался обгоревший кокошник Наташи. Завоняло гарью и флердоранжем. В сердце против воли вспыхнули воспоминания, причиняя дикую боль. Её смех. Её бесшабашный танец, её стоны в его руках, её страх в глазах — за него, её слова: «Калина, да что с тобой не так!». С ним всё не так, но ради её памяти он не имеет права сдаться.