Алексей тоже закутался в одеяло и сел на кровать рядом с Наташей. Босые ноги запачкались в песке и грязи — обуться на берегу он не успел. Он спрятал стопы под кровать, чтобы не было стыдно, хотя все детство пробегал босоногим. Приход отца был небогатым. Жили, как все в деревушке, работая на себя в огороде. Тем и спасались.
— Видишь, я уже не мерзну…
Наташа промолчала.
От запаха бергамота разболелась голова. Как бы еще дать знать Сашке и Ивану, что он жив. Они же, наверное, места себе не находят, решив, что он погиб. Алексей старательно прогонял прочь мысль о том, что они сами могли сдаться проклятью и погибнуть. Только не они. У него на всем свете ближе никого не осталось, кроме… Кроме Наташи.
Она настороженно сидела, закутавшись в одеяло, и смотрела на него. Гневно? Опасливо? Испуганно? Алексей уже боялся предполагать. Все равно не угадает и больно ошибется. Но можно ли говорить вновь открыто и честно с этой повзрослевшей княжной?
Он шепнул, разбивая неприятную тишину:
— Я не изменился. Почему ты теперь боишься меня?
Да, он опять на те же грабли, но кто-то же должен сделать первый шаг.
— Я не боюсь, — тут же заершилась Наташа.
— Боишься. Я вижу страх в твоих глазах.
Она отвернулась от него и веско произнесла, глядя на темно-медовые небеса за окном:
— Если ты ценишь нашу дружбу, то, пожалуйста, не спрашивай меня. С тобой этот страх не связан. Больше ничего я тебе не скажу.
Опять… Хотя в этот раз она не сказала: «Запрещено!». Алексей знал — она лжет. Этот страх связан именно с ним, иначе она бы не запретила первым делом ходить кромежем, иначе бы она не сидела тут, в чужой избе, неудобной и нищей, а отдыхала во дворце где-нибудь в Москве. Если Москва уцелела, конечно же.
Он уперся взглядом в пол. Алексей предпочитал умалчивать о чем-то, чем лгать, глядя в глаза. Наташа выбрала ложь. Или она очень боялась — не его. Опричнины? Она что-то подозревает? Она знает, из-за чего пришла большая волна, смывая Санкт-Петербург? Она боится, что за всем стоят Рюриковичи, её семья? Вариант, между прочим. Соколов предупреждал о чем-то надвигающемся, но молчал, скованный обетами. Надо дать Наташе время. Она снова должна начать доверять, иначе ничего не выйдет.
Алексей откинул рукой назад подсыхающие волосы. У него было много дел. Надо убрать грязную после купания воду, помыть посуду, навести порядок, сходить на озеро и забросить вершу, чтобы не сидеть на одной каше. Кто его знает, сколько еще по времени Наташа будет играться… Алексей поправился: отсиживаться в глубинке. Она словно почувствовала его порыв — забралась на кровати к самой печи и откинулась на нее. Алексей только и успел тьмой укутать одеяло — печь же еще раскаленная была.
Наташа посмотрела на него.
— Значит, это твой дом?
Алексей еле сдержал усмешку и лишь кивнул. Он знал, что будет дальше — она начнет выговаривать про обеты. Он не ошибся.
— Это только ты смог обойти обеты или все кромешники?
Он отвернулся — выдавать Сашку не хотелось.
— Алёша?
Он упрямо повторил:
— Я ни капли не изменился. Я по-прежнему верен присяге. Я… — Он заставил себя заглянуть в её прищуренные от гнева или страха глаза. — Но это все неважно для тебя, да? Для вас, точнее.
— Алёша, прекрати!
Это надо запомнить — в её голосе легко теперь прорезаются гневные нотки. Да что с Наташей и их дружбой не так? Два года назад все было иначе. Тогда были надежда и наивная вера в будущее.
— Да, это мой дом, — подтвердил он. — Это мое убежище, в котором можно хотя бы недолго свободно дышать. Это важно для меня, для моих друзей, для кромешников — иметь небольшой уголок, где чувствуешь себя человеком, а не нечистью. Мы же люди, Наташа. Я живой, а мне говорят, что нет. Я… Сам мир отвергает нас, но я человек! Только доказать не могу. Никто из нас не может.
Руки непроизвольно сжались в кулаки. Когда-то она была первой, кому он это всё рассказал: про обеты, нечисть, людей и вечную боль. Тогда она поняла его. А сейчас?
Она посмотрела на него, и Алексей не мог решить, что же плещется на дне её глаз? Хотелось верить, что понимание, но не с его удачей. Сегодняшний день совершенно нелепый какой-то.
Наташа расцвела легкой улыбкой.
— Я всегда хотела свой небольшой уголок. Свое маленькое счастье, куда никто из чужих не сунется.
Алексей расслабился — она все же поняла его порыв с домом.
— … я всегда хотела жить простой жизнью с мужем и детьми. Дом, небольшой огород, может, скотина. Я бы собирала ягоды и грибы, муж бы ходил на охоту и рыбалку. Мы бы жили скромно, но счастливо.
Он не стал говорить, что ей бы это быстро надоело — не с её привычками порхать с бала на бал жить в глуши. Да и княжич Волков к такому не готов явно. Это не Трианон, а Наташа отнюдь не Мария-Антуанетта. Княжич тут не выживет.
— Алёша, не стоит смеяться надо мной, — мягко попросила Наташа.
— Я не смеюсь.
Он отрицательно мотнул головой. Наташа вновь прищурилась, возражая:
— Я вижу в твоих глазах уверенность, что я не продержусь тут и пары дней.
— Я этого не думаю.
— Весь Петербург уверен, что я несерьезная барышня, что я привыкла лишь веселиться и прожигать время…
Она сжала пальцы, и Алексей заметил на них непонятные ссадины. Как и где она их получила? Кто все же поймал её в невской воде…
— … я прожигала время, не скрою. Потому что я устала ждать тебя. Понимаешь? Я устала ждать, когда ты поймешь, что я тоже человек, а не Великая княжна, не Запасная царевна, не титул, не символ власти и не что-то еще. И я не безнадежна. Я не лгу, когда говорю, что хотела бы тишины и покоя рядом с тобой.
Надо же, у них даже трудности одни и те же…
Он вскинулся, слишком поздно осознав её «рядом с тобой»! С ним, не с княжичем Волковым она хотела разделить свой дом. Говоря о муже, она имела в виду… его. Игра или правда?
Наташа же продолжала свою исповедь:
— Я не идеальна. Я могу вспылить и накричать. Я могу взорваться и ударить от бессилия. Я стараюсь измениться, но это трудно… Ты мне доверяешь? Доверяешь, как когда-то?
Она сама протянула руку, как раньше, когда они скрепляли свой первый договор.
Он осторожно переплел свои пальцы с её и вновь повторил свою клятву:
— Я доверяю тебе, как себе, Наташа. Мне казалось, что я повзрослел и поумнел. Только это оказалось не так… — Сказать всю правду он не мог, не задевая снова опасную тему, что же пугает Наташу в нем, что за секреты хранят Рюриковичи. Алексей сказал лишь малую часть: — Меня взбесил княжич Волков. Он вывел меня из себя.
— Михаил Константинович? Серьезно?
В глазах Наташи плясали довольные бесенята. Она специально его дразнила Волковым? Это же надо, коллежский советник Калина, как же ты сел в лужу!
— Увы. Я…
Сдержав порыв смеяться над ним и его чувствами, она призналась:
— Никогда не хотела стать очередным номерком в череде его побед над барышнями, Алёша, но танцует он хорошо.
— Лучше меня?
Он знал, что ехидство не доведет его до добра, но… Наташа рассмеялась, выпрямляясь и подаваясь к нему. Их руки так и были переплетены. Она заглянула ему в глаза, и оставалось только надеяться, что они у него все еще голубые, а не затянуты предательской тьмой.
Наташа серьезно сказала:
— А вот тут я не знаю — ты не рискнул станцевать «Блэк-боттом».
— Я…
— Не надо оправдываться. Не надо лгать. Не надо что-то придумывать, чтобы меня успокоить. Не захотел и не захотел. Должна предупредить — этой ночью я кое-куда уйду. Ненадолго. Но тебе нельзя идти со мной.
Он замер. Вот и правда об игре. Возможность все узнать самому. Сейчас спешить с ответом нельзя, но мешкать, пока она не поняла ошибку с формулировкой, тоже.
— Я доверяю тебе. Хотя и волнуюсь.
— Алёша!
Он уже уверенно произнес:
— Я не пойду с тобой, Наташа, раз ты об этом попросила.
Он знал, что пойдет вслед за ней — этого она не запретила.
Наташа потянулась к нему, опуская голову на его плечо.