В нем чувствовалась сила.

Уверенность. То, чего мне так не хватало.

— Мне уже интересно, что ты задумала, — его голос у самого уха, низкий, с легкой насмешкой. — Учитывая, что раньше никто не просил меня подготовиться. Обычно девушки уверены в своей неотразимости и часто выпрыгивают из трусиков, чтобы соблазнить его. А ты попросила купить трусики.

Я не смогла сдержать улыбку. Горькую, кривую, но улыбку. Спасибо тебе, незнакомец, что быстро опустил на землю. Я больше не думаю о семье.

Его легкость была заразительной. Или я просто цеплялась за любую соломинку, чтобы не сойти с ума…

— Откуда вы знаете, что там? — я повернулась к нему, стараясь играть его же оружием — легкостью. — Да и… все знают, что мужчины любят глазами.

Он усмехнулся. В полумраке его глаза блеснули.

А я подумала… может, если все пойдет не так… я попробую соблазнить его?

Что при этом проще — я не знаю. Но ему я нравлюсь.

И это мне на руку.

Квартира встречает меня полумраком. Где-то в глубине теплится приглушенное освещение — может, торшер за поворотом коридора, может, подсветка. Свет льется откуда-то издалека, золотистый, почти медовый.

Тихо. Будто здесь остановилось время. Даже не слышно города за окнами…

Он идет первым, не оборачиваясь. Широкие плечи четко очерчены в полумраке, походка уверенная, хозяйская. Я семеню следом, каблуки отстукивают нервную дробь по паркету — идеальному, наборному, с замысловатым узором. Дорогому до неприличия.

Никто не предложил разуться. Никто не показал, куда повесить пальто. И это почему-то выбивает из колеи.

Ну да, ну да. Я здесь не гостья. Товар, который доставили по адресу.

Коридор кажется бесконечным. Стены темные, может серые, может коричневые, в этом полумраке не разобрать. На них висят картины — абстракции в тяжелых рамах. Пол блестит, отражая наши силуэты. Пахнет дорого: кожей, деревом, едва уловимо мужским парфюмом. Не тем табачным, что преследовал меня в машине, хотя и им тоже уже, но вперемешку с другим.

Свежее. Холоднее.

Гостиная открывается внезапно — огромное пространство с панорамными окнами во всю стену. За ними — ночной город, россыпь огней. Мебель минималистичная — черный кожаный угловой диван, стеклянный журнальный столик, кресла. Все острые углы и четкие линии. Никаких мелочей, никакой домашней теплоты. Стерильно. Идеально.

Холодно.

А еще в гостиной я вижу еще одного мужчину.

Поднимается с дивана, едва мы зашли. Разворачивается.

Воздух вышибает из легких.

Он красив. Идеален и уверен в себе, и его внешность обжигает холодом. Взгляд вообще ничего не выражает. Идеальные пропорции лица — высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы. Но в этом совершенстве есть что-то, что меня сбивает. Слишком правильно. Слишком холодно. Он держится слишком прямо. Будто мраморная статуя, которая внезапно ожила.

Моложе своего друга — может, двадцать три или четыре. Светлые волосы — не блонд, скорее темно-русые с золотистым отливом — уложены небрежно-идеально. Та самая выверенная небрежность, которая стоит больших денег и времени.

На нем синяя рубашка из какой-то струящейся ткани. Расстегнута немного. Рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья. Темные джинсы сидят идеально. На ногах — кожаные лоферы без носков. Весь его вид кричит о его достатке. Он выглядит сдержанно. Со вкусом.

Неоновый свет из окна подсвечивает его фигуру голубоватым ореолом. Делает почти призрачным. Нереальным.

Он смотрит на меня. Быстро, оценивающе. Взгляд скользит от лица к груди, ниже, возвращается к глазам. Ни эмоций, ни интереса. Инвентаризация.

— Снова? — голос у него низкий, с легкой хрипотцой. Красивый голос. Холодный. — Это которая по счету?

Он даже не смотрит на друга, говоря это. Смотрит на меня. Но словно сквозь. Он не пытается даже особо рассмотреть меня…

— Я не теряю надежды, — тот усмехается за моей спиной. Слышу, как он проходит мимо, плюхается в кресло. — Думаю, в этот раз тебе понравится.

— Мне понравится, если ты прекратишь меня доставать своей навязчивой идеей. — Он отворачивается, идет к бару. Шаги плавные, ленивые. Хищные. — Мне нормально. Я приехал сюда, чтобы с тобой посмотреть кино и накуриться кальяном вдоволь. А ты снова за старое...

Наливает что-то янтарное в тяжелый стакан. Виски, наверное. Лед звенит о хрусталь.

— Это в последний раз. Обещаю.

— Ты это говоришь каждый раз.

Я стою посреди комнаты. Не знаю, куда деть руки — сжимаю и разжимаю пальцы на ручках сумочки и пакета. Куда смотреть? Взгляд мечется от окна к полу, к картинам на стенах. И тут абстракции.

Совершенно непонятные.

Пакет с бельем жжет ладонь. Я перекладываю его из руки в руку.

И тут он снова смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Изучает. Голубые глаза — нет, серые, нет, что-то среднее — останавливаются на моем лице. И я теряюсь.

Потому что… мне приятно.

Теперь он смотрит изучающе.

Господи, мне приятно быть объектом его внимания. Даже такого — холодного, оценивающего. Даже понимая, в какой роли я сейчас тут. Что меня купили, как вещь.

Он красив той красотой, ради которой девушки делают глупости. Той, что заставляет забыть о гордости. О принципах. О здравом смысле.

И я понимаю — соблазнять его не будет стыдно. Наоборот. Это будет… правильно? Естественно? Приятно? Я бы хотела его и без денег. Без сделки. Просто потому что он — это он.

Совершенный, холодный, недоступный.

Может, в этом мой шанс?

Не играть.

Не притворяться опытной соблазнительницей.

Просто быть собой — растерянной, испуганной, но… заинтересованной. Искренней.

Вдруг именно искренность растопит этот лед?

Я делаю глубокий вдох. Расправляю плечи. И впервые за весь вечер смотрю ему прямо в глаза.

— Почему она? — хмыкает он. — Выглядит очень молодо. Тебе есть восемнадцать, детка?

— Есть, конечно — кивнула я.

— Иди. Эта крошка заставила меня заехать в магазин нижнего белья тебе за подарком.

— Правда? Еще никто из твоих заказанных девушек не дарил мне подарки, — он провел по своему подбородку. — Пусть и за твой счет. Хорошо… Я буду ждать там, — он кивает на черную дверь. — Учти, что я… Не люблю долго ждать.

Завтра завершим) Потомлю вас еще чуть)

А я сглатываю. И даже это — больно. Горло будто в тисках.

Он подталкивает меня в сторону двери — легко, почти небрежно, но в этом жесте читается приказ.

Я переступаю порог ванны и замираю.

Белый мрамор с серыми прожилками покрывает все — пол, стены, столешницу. В углу — душевая кабина. Раковина — цельный кусок камня, отполированный до зеркального блеска. Смесители — матовое золото, тяжелые, основательные. Подсветка встроена в потолок и зеркало.

Пахнет чем-то свежим — бергамотом и лавандой. На полке у раковины — флаконы мужской косметики. Черные, минималистичные, с едва заметными логотипами брендов, которые я видела когда-то в нашей ванной.

Руки двигаются автоматически. Ватный диск, мицеллярная вода — стираю старый макияж. Наношу заново тональный крем. Пудрой убираю блеск. Тушью делаю ресницы длиннее, взгляд выразительнее. Помада — темно-вишневая, почти черная в этом свете. Волосы взбиваю пальцами, придавая объем.

И сразу в зеркале другая девушка. Красивая. Опасная. Готовая на все.

Я открываю пакет. Достаю содержимое медленно, почти благоговейно.

Это не просто белье. Это настоящее оружие.

Я раздеваюсь медленно. Платье соскальзывает на пол. Обычное, хлопковое белье, детское на фоне того, что я держу в руках — следом.

Черное кружево тоньше паутины. Ленты, которые больше открывают, чем скрывают. Они ложатся только на самые интимные места, точечно закрывая тело. Бантики — десятки крошечных бантиков. И несколько больших, которые можно развязать.

Кружево холодит кожу. Ленты обвивают тело, подчеркивая изгибы. Крошечные застежки требуют терпения и сосредоточенности. Но я не тороплюсь.