В руках стакан воды с лимоном — даже шампанское кажется лишним. Вообще все лишнее. Чувствую себя под прожекторами, в центре внимания, хотя света тут кот наплакал.

И тут кожей ощущаю — кто-то смотрит. Быстро начинаю искать взгляд, пытаясь зацепиться…

Медленно поворачиваю голову.

Мужчина. Лет пятьдесят, может чуть больше. Высокий. Черная рубашка, верхние пуговицы расстегнуты. Гладко выбрит, волосы коротко стрижены. Идет прямо ко мне.

— Та самая новенькая, которую привела Елена? — спрашивает. Ровно, без улыбки. И так, словно знает ответ.

— Да, — киваю.

— Пойдем.

Встаю. Ноги ватные.

Иду за ним как в тумане. Мимо бара, мимо диванов с парочками, мимо тяжелых занавесей. По коридору, где ковер глушит стук каблуков. Он открывает дверь.

Что ж… Это его кабинет.

Полумрак. Только настольная лампа бросает круг желтого света. Стеллажи с папками до потолка. Огромное окно, что сейчас закрыто тяжелыми шторами. Массивный стол. И больше ничего.

Он закрывает дверь. Поворачивается.

— Знаешь, кто я?

Киваю. Конечно знаю. Догадалась, когда мы шли, а после еще и вспомнила его лично.

Это хозяин клуба.

Не удивительно, что меня так просто взяли. И это все же второй вариант. Он узнал меня.

— И знаешь, что я бывал у вас дома.

Все внутри сжимается в комок. Ага. Бывал.

— Да.

Он подходит ближе. Медленно, как хищник. Голос тихий, почти ласковый.

Отцовский.

— Я знал твоего отца. Хорошо знал. Ты его дочь. Безумно похожа на Разумовского. Не буду притворяться, что не узнал. Но…

Пауза. Сердце колотится где-то в горле.

— Это останется между нами. Если захочешь. Я могу помочь. По-настоящему помочь. Деньги, связи, все что нужно. Но ты должна будешь помочь мне. Один раз. Уверен, если ты справишься, тебе заплатят больше, чем тебе нужно.

— Может… Я просто так сюда пришла? — шепчу.

— Твоя мама в больнице, а про несовершеннолетних сестру и брата и говорить не о чем. На вас только закончили охотиться. Вы только выбрались из долгов.

— Мой отец не был должен этим людям. Он им мешал, — губы немеют от ярости.

— Да-да, — снисходительно отвечает он. Несмотря на то, что он меня узнал и был у нас дома, я не знаю его имени. Папа не представлял нам своих гостей, с которыми закрывался в кабинете. А нам и не нужно было.

— В любом случае, я могу тебе дать задание. Если ты его выполнишь, заказчики заплатят много. Я же помогу тебе и твоей семье покинуть столицу и устроиться где-то, где вас не найдут и не тронут.

Молчу. Смотрю в пол. В висках стучит кровь.

Допустим.

— У нас есть клиенты. Очень влиятельные. Они не особо светятся и вряд ли зарегистрированы в базе под настоящими именами. Раз в месяц один из них заказывает… особенную встречу. И… Пока ни одна девушка не смогла справиться с тем, что ей поручают. Но если получится — обещают безумные деньги.

— Что значит "не смогла"? — голос срывается. — Что нужно делать?

Улыбается. Холодно.

— Это не обсуждается ни с кем, кроме как с конкретной девушкой. Все конфиденциально. Все только по согласию, конечно.

Поднимаю глаза. Смотрю прямо.

Понимаю — назад дороги нет. Погибать, так хоть с музыкой.

Но хоть что-то я должна контролировать. Хоть что-то.

— У меня условие.

— Какое?

— Мое имя. Никто не должен знать, кто я на самом деле.

— Боюсь, если бы заказчик тебя узнал, ты бы уже была… Примерно мертва. В городе сейчас существуют два типа людей: те, что знают тебя и готовы уничтожить вас, едва вы хоть куда-то сунетесь. И те, что о вашем существовании и не подозревают.

По телу пробегают мурашки.

Что?

— Вы уже отправили мои фото? Господи, я же тут от силы два часа…

— Мне нужно расположение подобных людей. Даже не зная их настоящих имен, я понимаю, что они темные лошадки. И мне нужно их покровительство. Они дали мне на поиск нужной девушки всего месяц.

— Они же к вам каждый месяц приходят… — хмыкаю.

— Да, но сейчас они решительно настроены буквально оставить меня на улице. Я помогу тебе, ты — мне. Разумовский вас хорошо прятал и не водил на праздники, не показывал своих детей. Сейчас это может всем нам сыграть на руку.

Кивает. Будто все уже решено.

— Почему я?

— Ты во вкусе заказчиков.

Киваю механически. У меня нет выбора и если я справлюсь, это решит все наши проблемы. Мы уедем далеко-далеко и никогда больше не приедем. Даже в гости не к кому будет приехать. Ирония какая…

— Он будет тут примерно через минут десять. Ты согласна?

Боже…

Как быстро…

Дорогие, планы чуть поменялись и я дам вам всю первую часть до 14.09) Хочется чуть потомить вас в ожидании)

Завтра познакомимся с заказчиками и наконец узнаем, что там такого надо сделать, чтобы ей заплатили денежки)))

Холод пробирается сквозь кашемировое пальто.

Меня трясет. Не от холода. От того, что я только что пережила. На что решилась.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Сердце колотится так, будто пытается выпрыгнуть из груди и сбежать. И в какой-то момент я почти решаюсь, чтобы встать и уйти…

Я же не актриса. Не роковая женщина из фильмов. Я даже не опытная особо… Я не знаю, что там от меня попросят и как мне вообще вырубить эмоции и просто сделать все, что прикажут?

Что мне делать с добротой, когда мама умирает? Когда каждый день промедления — это еще один шаг к концу?

Нет, я не могу ждать. Не могу надеяться на кого-то. Это шаг в пропасть.

Что мне делать с принципами, когда Сашка спит бог знает где, а Маруська за ту одну ночь повзрослела на десять лет? Она буквально стала для Саши и мамой и папой, следит за ним, пока мы с мамой разгребали дела. Пока я теперь едва понимаю, что творю.

Как там сказала Лена?

Не позор спасти маму.

Я тоже так думаю.

Тошнота подкатывает к горлу. Не от страха — от понимания собственной беспомощности.

Кто я теперь? Девочка, которая переступила черту? Или та, кто впервые в жизни решилась на что-то по-настоящему страшное? Или я просто последняя надежда выжить моей семье?

Наверное, все сразу.

Дверь кабинета открывается бесшумно. Охранник в черном костюме кивает. Пора. Я поднимаюсь на ватных ногах.

Меня ведут через служебные помещения, как контрабандный товар. Никто не смотрит в глаза. Никто не говорит ни слова. Просто ведут к черному выходу.

Во дворе ждет машина.

Черная. Дорогая. С матовыми вставками на капоте и хромированными дисками, которые блестят даже в полумраке. Я видела похожие у друзей отца. Такой же марки была машина у мамы… Знаю ее цену — за эти деньги можно было бы оплатить несколько операций или отдать один из папиных долгов…

Горло пересыхает. На секунду я замираю — ладони влажные от пота, внутри все кричит: "Беги! Еще не поздно!"

Но я делаю шаг вперед. Открываю дверь.

Просто сядь.

Просто сделай это.

Опускаюсь на кожаное сиденье — мягкое, пахнущее дорогим парфюмом и табаком. Автоматическая блокировка срабатывает с тихим щелчком.

Все. Пути назад нет.

Машина трогается плавно, почти бесшумно. Только шелест шин по мокрому асфальту.

И тут я поворачиваю голову.

Он сидит в противоположном углу салона, откинувшись на спинку сиденья с небрежной грацией хищника. Молодой — лет двадцать пять. Темные волосы идеально уложены, ни одна прядь не выбивается из прически. Острые скулы, прямой нос, губы, которые даже в покое кажутся чуть насмешливыми. Глаза — темные, почти черные в полумраке салона.

На нем черная рубашка из какой-то струящейся ткани, расстегнутая на две пуговицы. Я вижу загорелую кожу. Серые брюки сидят идеально, подчеркивая длинные ноги. На запястье — часы, которые стоят целое состояние.

Кто он такой?

Он курит. Тонкая сигарета зажата между длинными пальцами, дым поднимается изящными завитками. Весь его вид говорит о привычке получать желаемое. О власти. О деньгах, которые решают любые проблемы.