Кстати, о маме — надо бы ей позвонить. Достаю телефон из кармана пальто и набираю номер. Хочется услышать голос родного человека, который любит меня безусловно, ничего не требуя взамен.

— Привет, доченька, как дела? Ты что так рано звонишь? Надеюсь, ничего не случилось? — отвечает она на звонок после второго гудка и тут же взволнованно засыпает вопросами.

Я вздыхаю, пытаясь собраться с мыслями, придумать что-нибудь правдоподобное. Не хочется врать маме, но и жаловаться особо не на что — что я ей скажу? Что мы с Андреем вдруг стали чужими людьми, что между нами словно выросла стена, что мы начали раздражать друг друга одним своим присутствием, что он больше меня не любит, а я устала притворяться счастливой?

— Да всё хорошо, мам. Просто сегодня плохо спала, вот и вышла пораньше, чтобы проветриться. Иду на работу пешком и решила тебе позвонить поболтать, — говорю не всю правду.

— Ты панталоны-то надела, Лена? — строго спрашивает мама.

И я невольно фыркаю и расплываюсь в улыбке. На душе теплеет, словно кто-то зажёг маленький огонёк. Мама есть мама, она всегда думает и заботится обо мне.

— На улице хорошо, солнце светит, почти весна, — пытаюсь отшутиться, сменить тему.

— Март-марток, надевай сто порток, Лена! Береги себя! Тебе ещё совсем немного лет, вся жизнь впереди. Может, ещё родишь Андрюшке дочку, — заявляет любимая родительница.

Я в ужасе сбиваюсь с шага. Чуть не падаю, споткнувшись о выбоину на тротуаре. Даже не могу объяснить себе, что именно меня так напугало в маминых словах, почему они вызвали такую бурю эмоций, почему я почувствовала себя в ловушке. А если точнее, страшно даже самой себе признаться в том, что я категорически не хочу рожать ребёнка именно от мужа, от Андрея, и обрекать себя на новую кабалу как минимум на восемнадцать лет. Это новая зависимость, от которой уже невозможно будет избавиться.

Молчу. Поворачиваю на улицу, ведущую к нашему профилакторию. Мне нужно пройти ещё метров пятьсот, перейти дорогу — и я на месте, в привычной и безопасной обстановке.

— Да ладно, мам, какие дети? Это же сколько мне будет, пока мы их на ноги поставим, вырастим, выучим? — ворчу в трубку, когда пауза неприлично затягивается.

— Не выдумывай! Я вот в интернете читала, что сейчас и в пятьдесят рожают, если очень хотят. Медицина далеко шагнула. Да что я тебе рассказываю? Ты и сама разбираешься в медицине, и деньги у вас с Андреем есть, — не унимается мама, переходя на тон заправского сетевого продавца, из лап которого так просто не выбраться.

Мне отчаянно хочется свернуть эту тему как можно быстрее. Я уже чувствую себя загнанной в угол. Еще и солнце спряталось за тучи, подул колючий ветерок.

— Мам, это ты не выдумывай. Какие дети, о чём ты говоришь? Давай лучше внуков от Егорки ждать, — говорю, стараясь придать своему голосу беззаботность.

И это моя ошибка. Надо было просто сказать, что руки замёрзли, а не спорить. Мама, почувствовав мою слабость, тут же выдаёт целую лекцию:

— Лена, ты думаешь, я не знаю, что у вас сейчас с Андреем происходит? Я же тебя как облупленную знаю, вижу все твои переживания. Вам обязательно нужен новый повод, новый стимул, новый клей, если уж на то пошло! Ребёнок, который вернёт вас друг другу, возродит ваши чувства! Я же вижу, как ты сникла, как Андрей отдаляется, как вам тяжело…

Сил слушать это нет совсем, и я перебиваю этот поток красноречия:

— Всё, мам, я уже дошла до работы, стою у дверей. Зайду и потом ещё позвоню, поговорим, целую, — сворачиваю разговор, дойдя всего лишь до перехода на другую сторону проезжей части, и сбрасываю звонок, не дожидаясь ответа.

Смотрю вправо-влево — машин нет — и уверенно выхожу на дорогу. Отвлекаюсь на то, чтобы убрать телефон в сумку, застегнуть её, и в следующее мгновение слышу резкий визг тормозов. Отшатываюсь назад, инстинктивно пытаясь увернуться, теряю равновесие и падаю в самую что ни на есть весеннюю грязную лужу.

Хлопает дверца машины, и я вижу, как ко мне приближаются дорогие мужские ботинки, начищенные до зеркального блеска. Тихо ругаясь себе под нос, я пытаюсь выбраться из грязной лужи так, чтобы не испачкаться ещё сильнее.

— Вы в порядке? — раздается над моей головой глубокий бархатистый бас, и сильные руки подхватывают меня под мышки, чтобы поставить на ноги.

Смотрю на мужчину, и во мне поднимается волна ярости. Он весь такой холёный, ухоженный, модная бородка, костюм с иголочки, безупречно сидящий по фигуре, вызывающий ярко-жёлтый галстук, изысканный парфюм, окутывающий дорогим ароматом, ещё и акцент иностранный, едва уловимый. А я тут в безбожно испорченном пальто стою перед ним, вся в грязи, обтекаю, как сосулька весной.

— А похоже, что я в порядке?! — рявкаю, прожигая его гневным взглядом. — Разве можно так гонять по городу? Вы не на гоночной трассе! Напокупают прав, а пешеходам бойся теперь!

Мужчина хмурится, его брови сходятся на переносице, образуя сердитые складки, выразительные светло-карие глаза сужаются до злобных щёлок.

— А вам до сих пор никто не говорил, что когда переходишь дорогу, нужно смотреть по сторонам, а не копаться в сумке?! Вроде взрослая женщина, должны головой думать! — рычит он в ответ.

И до сих пор не отпускает мою руку! Держит меня за локоть крепко, словно я собираюсь убежать.

— Я посмотрела по сторонам, прежде чем перейти дорогу! Никого не было! Значит, это вы неслись как угорелый и превышали скорость, нарушая все правила! — не сдаюсь я, не собираясь признавать свою вину — во мне говорит обида.

Он меня невероятно злит! Вот взял и назвал взрослой женщиной! А у меня и так самооценка тяжело ранена и лежит в руинах. Ещё бы старухой обозвал! Почему-то слышать что-то о моём возрасте от такого брутального красавчика на дорогой машине особенно обидно. Прекрасный повод сорвать на нём злость, выплеснуть накопившееся раздражение!

Но… По какой-то непонятной причине мужчина не хочет со мной ссориться, не стремится к конфликту. Он резко отступает назад, отпуская мой локоть, поднимает ладони, словно сдаётся, признаёт свою вину и лучезарно улыбается, обезоруживая ямочкой на щеке. Эта улыбка совершенно меняет его, преображает, словно стирает с лица следы надменности и высокомерия. Если сначала я решила, что ему под пятьдесят, то сейчас отчётливо вижу, что ему максимум сорок, а может, и меньше.

— Простите, ради бога, простите меня, пожалуйста. Я был неправ, вспылил, погорячился. Могу я отвезти вас почистить пальто и оплатить работу химчистки? — говорит он бархатным голосом, и в его интонациях сквозит искреннее сожаление.

Когда он так мурлычет, акцент становится отчётливее. Явно иностранец, причём не из простых, а из каких-нибудь богатых арабских шейхов. Наверное, боится, что я могу засудить его и содрать с него кругленькую сумму, и поэтому пытается меня умаслить, подкупить своим обаянием. Я знаю, что у них там, за границами, принято наживаться на богачах с помощью судебных исков, чуть что — сразу в суд. Но, разумеется, это не мой путь. Я и в мыслях ничего подобного не держала.

— Не нужно, спасибо. Я в состоянии оплатить чистку своего пальто, не обеднею, — говорю с достоинством, стараясь не смотреть ему в глаза, и иду к переходу.

Смотрю вправо-влево — машин нет. Выхожу на эту чёртову дорогу с гордо поднятой головой, стараясь не показывать, как погано себя чувствую.

— Подождите! — Мужчина вдруг решает меня догнать, проявляя неожиданную настойчивость, и идёт через дорогу рядом со мной. Ну точно как старушку переводит! Скреплю зубами. — Вот моя визитка, если вдруг возникнут какие-то вопросы или вы почувствуете себя плохо, то звоните в любое время, — говорит уже на другой стороне, протягивая мне небольшую прямоугольную карточку.

— Да всё нормально, ненужно, не стоит беспокоиться, — отказываюсь, из последних сил стараясь выглядеть независимой и самодостаточной.

Тогда он недолго думая просто засовывает визитку мне в карман пальто и стремительно уходит к своей машине. Наверное, бедняга замёрз — на нём один тонкий костюм, а на улице весна только начинается, ещё холодно.