Глупость. Он сам говорил, что поможет, если нужно. А мне нужно. Почему я усложняю?

Я уже собираюсь все-таки спросить, но Ной прочищает горло.

— Я вот подумал… — Он поднимает взгляд. — Ты, наверное, не выходила из дома со дня приезда — погода такая. Если хочешь выбраться, можно… сходить к козам.

— К козам? — повторяю я, пораженная тем, что это, наверное, самая длинная фраза, которую он произнес при мне.

— Конечно. Неделю назад родилась новая. Меньше моей ладони.

Я тихо вздыхаю.

— Тут есть новорожденная козочка, и ты только сейчас мне говоришь?!

Его губы дергаются вверх, и мне хочется припасть ближе, дразнить, добиваться настоящей улыбки.

— Это всего лишь наш… третий разговор? — спрашивает он.

— Четвертый, по-моему? Но это новорожденная козочка, Ной! Это должен быть первый факт, который ты называешь!

— Добро пожаловать на ферму Stonebrook. У нас есть козочка? — пробует он.

— Да! Именно так! — Я смеюсь. Мне нравится, как мы разговариваем. Что он позволяет мне его подтрунивать.

— Хорошо, хорошо, — говорит он. — Понял. Если родится еще кто-то, ты узнаешь первой. — Его тон легкий, игривый, и тепло разливается у меня внутри. Если человеку, который обычно такой серьезный, удается расслабиться рядом со мной… это особенно приятно.

— Спасибо большое, — говорю я. — Я это ценю.

Он изучает меня пару секунд.

— Мы пойдем сейчас? — спрашивает он.

«Мы». «Пойдем сейчас».

До этого момента я думала, что он просто предлагает, как вариант провести время самой. Но пойти с ним в сарай — это уже что-то иное.

Он зовет, потому что хочет провести время со мной? После того, что он говорил о том, как любит одиночество? Или ему просто жаль меня? Вчера все было вполне мирно. И он оставил мне булочки. Или он просто любит мой хлеб и теперь старается быть вежливым?

Как бы ни было, после того «приема», который он мне устроил в первый день, настоящее приглашение провести время вместе кажется огромным шагом.

— Знаешь, наверно, в другой раз, — говорит он, когда я слишком долго молчу.

— Нет-нет! Сейчас отлично! — быстро говорю я. — Только дай мне секунду сходить за курткой.

Я закидываю в рот последний кусочек булочки и почти бегом поднимаюсь наверх.

Я люблю всех детенышей животных без исключения, но себе я признаюсь честно: скорость, с которой я взлетаю по лестнице, хватаю куртку и шарф и мчусь обратно, не имеет никакого отношения к козлятам. Новорожденным или нет.

Воздух холодный, небо ярко-голубое, чистое, звонкое. Ной сказал, что ожидается снег, но, похоже, выпало всего несколько сантиметров.

— Как думаешь, долго это пролежит? — спрашиваю я, пока мы идем к амбару. Его уже видно впереди.

— Недолго. Завтра ночью обещают еще сантиметров пятнадцать, но потом потеплеет, так что все быстро растает.

— Думаешь, это повлияет на встречу? — Сегодня двадцать первое, а семейный вечер назначен накануне Рождества. Если завтра выпадет снег, дороги могут не успеть расчистить.

— Может быть, — отвечает он. — Но сомневаюсь. Должно растаять вовремя.

— Невероятно, — говорю я. — В Нью-Йорке если снег выпал — он лежит вечно.

— Мы хоть и в горах, но это все равно Юг, — говорит Ной. — У нас морозы, как короткие вспышки, а не долгие периоды.

В его голосе появляется легкая южная нотка, которую я раньше не замечала, и я улыбаюсь.

— Что? — спрашивает он, посмотрев на меня.

— Ничего. — Я прячу руки в карманы, надо было взять перчатки. — Просто у тебя появился южный акцент. Я раньше его не слышала.

Он пожимает плечами, когда мы подходим к тяжелой двери амбара.

— Он у меня появляется в Силвер-Крике. Или когда я говорю с семьей.

— Понимаю, — говорю я. — Я тоже обычно не звучу как человек из Нью-Йорка, но когда разговариваю с соседкой по комнате, которая родом из Бруклина, она мгновенно вытягивает из меня акцент.

— Ты живешь в городе? — спрашивает он.

— Там была моя школа. А выросла я в Уайт-Плейнсе, в часе к северу.

Амбар протяжно скрипит, когда Ной отодвигает дверь. В нос бьет запах сена.

— Я никогда не был в Нью-Йорке, — говорит он, пропуская меня внутрь.

Я делаю шаг в амбар, радуясь, что тут ощутимо теплее. Через проход, из бокового стойла, высовывает голову коза с большими белыми ушами и приветственно блеет.

— Тебе стоит съездить в Нью-Йорк, — говорю я. — Там замечательно. Еда — потрясающая.

— Слышал, — говорит Ной. Он закрывает дверь, и мы вместе идем к стойлам с козами. — Ты думаешь, останешься там? Работать?

— Надеюсь, что нет, — говорю я. — Учиться там было здорово. Родители тоже там. Но… не знаю. Слишком суетно. Мне кажется, в более тихом месте я буду счастливее.

— Например?

— Мой первый выбор — больница в Шарлотте. Норсвейл Дженерал. Рядом с Алеком и Эви, и у них одна из лучших программ для молодых медсестер в детской реанимации. Программа безумно конкурентная, — добавляю я, — и, наверное, если бы меня взяли, я бы уже знала. Но… вдруг повезет, кто-то откажется, и появится место.

— Отличная больница, — говорит Ной, и в его тоне есть что-то такое, что заставляет меня насторожиться. Он говорит так, будто знает ее лично.

— Ты знаком с ней?

Мы останавливаемся у большого стойла, где толпится шесть коз. Они смотрят на нас с ожиданием, будто уверены, что мы пришли с лакомством. Я вдруг жалею, что ничего не принесла.

— Я жил в Шарлотте какое-то время, — говорит Ной. — Местность я хорошо знаю.

Я жду продолжения. Что он там учился? Или его семья? Шарлотта недалеко, ничего необычного. Но упоминание именно больницы… странно. Он говорит так, будто знает ее не понаслышке. Значит, кто-то болел? Или болел он?

— Ты там вырос? — спрашиваю я, когда он остается молчать.

— Нет, — отвечает Ной. — Я вырос чуть севернее Эшвилла.

— О. Это недалеко.

Я снова жду, оставляю паузу — может, он добавит хоть что-нибудь. Но он заходит в загон, и ясно, что тему Шарлотты он закрыл.

Это нельзя назвать раздражающим, он мне ничем не обязан. Но если у человека есть секреты, это делает меня слишком любопытной. И я с трудом удерживаю себя от расспросов.

Но все рассыпается в прах, когда он поднимает на руки самую крошечную козочку, какую я в жизни видела.

Когда Ной прижимает ее к груди, я забываю о его секретах полностью. Козочка тычется носом в его бороду и тихо блеет. Он другой рукой чешет ее под подбородком.

— Вот умница, — шепчет он. — Такая хорошая девочка.

Он говорит это козочке, но тепло вспыхивает у меня внизу живота. Он такой нежный, такой спокойный, такой ласковый. Я бы никогда не догадалась, что он может быть таким. Но вот он — стоит передо мной.

И я… таю. В каком уголке моего рождественского списка было «влюбиться в мужчину, который держит козленка»? Теперь это условие выигрывает все остальные.

— Хочешь подержать? — спрашивает он, но вид у него такой, будто расставаться с козленком он не в восторге.

И тут я разрываюсь. Смотреть, как Ной держит козленка, — почти такое же удовольствие, как держать самой. Видеть, как большой, сильный мужчина становится таким бережным… это лучший наркотик.

Но я не отказываюсь, когда он осторожно кладет угольно-черного козленка мне на руки. Та устраивается, будто родилась, чтобы ее держали именно так, и трется носом о мою шею.

— Боже мой, — шепчу я. — Она может быть еще идеальнее?

Ной подходит ближе, гладит козленка по голове.

— Она третья, которая родилась за время моего пребывания здесь. Но это всегда как чудо. Невозможно не влюбиться, когда они такие крошечные.

— Это чувство почти убедило меня пойти в родильное отделение, а не в детскую реанимацию, — говорю я. — Рождение — чудо и у людей.

Он поддевает козленка под подбородком.

— С козами, наверное, легче.

Я смеюсь.

— Ни планов родов, ни нервных будущих пап. Пожалуй, ты прав.

— Придумали ей имя? — раздается голос позади. Я оборачиваюсь, к нам идет светловолосая женщина в куртке с логотипом Stonebrook, джинсах и резиновых сапогах.