Точно, Илья Аронович теперь не полковой комиссар, а кап-два. В октябре 42-го институт военкомов упразднили, и всему политотделу присвоили обычные армейские и флотские звания. Надо будет потом Сергея Яковлевича Каткова поздравить с получением кап-три.

— Вы… товарищ Беззубиков, — Розин окончательно взял себя в руки. — Приношу свои извинения за досадное недоразумение.

— Принимается, капитан, — помедлив, ответил я, быстро зашнуровав ботинки и застегнув ремень. — Но не могу сказать, что я рад нашему знакомству.

Особист снова пошел пятнами, но смолчал, понимая, что возразить-то тут нечего.

— Идем отсюда, — бросил Гордей Иванович, не прощаясь с Розиным.

На улице нас ждала штабная «эмка» и моросящий дождь вперемежку со снегом. Близился ноябрь, и погода на Балтике портилась. Рывчин сел впереди, рядом с водителем, мы с Левченко разместились на заднем диванчике. Водитель нажал на газ, и машина покатила вперед, размазывая слабыми дворниками снежную кашицу на стекле.

— Спасибо вам, Гордей Иванович, — сказал я, и начальник Главбазы отмахнулся, — и вам, Илья Аронович.

— Да было бы за что, Иван Иванович, — повернулся к нам Рывчин. — Я как узнал, сперва не поверил. А потом, когда все прояснилось, начали разбираться. Вот Гордей Иванович прямо рвал и метал. Не говоря уже о ваших комбриге и комдиве. Да что там, — он усмехнулся. — Они Трибуца разозлили. Как это, говорит, одного из моих лучших «малюточников» записал в шпионы?

Стало приятно и немного неловко. Стоило случиться беде, и все эти люди не отвернулись от меня, а наоборот, землю рыть начали, чтобы вытащить меня из тисков.

— Это сволочи под меня пытались копать, — сказал Левченко. — Поэтому с тебя начали. Ты уж извини, Ваня, что зацепило.

— Это точно не ваша вина, — возразил я.

— Моя, не моя, но кое-кто за это ответит, — покачал головой Гордей Иванович. — Я Николаю Герасимовичу позвонил, всех на уши поднял. Ишь, что удумали! Мне сам товарищ Сталин помилование подписывал! Да я их!..

Он сжал кулаки, а потом расслабился, снова махнув рукой. А мне стало стыдно. Я на Левченко думал, а вот он за меня боролся. Наркому флота звонил! Уж не знаю, в итоге сам Кузнецов решил потом лично набрать наше ГБ или попросил Лаврентия Палыча по его ведомству — для меня это так и осталось секретом, но подобное вмешательство дорогого стоит. За всех подряд так не вписываются. И тот, кто перешел Левченко дорогу, думаю, вскоре сильно должен пожалеть.

— Вот что плохо, — снова заговорил Рывчин, — так это твое, Ваня, повышение. С ним притормозят пока, разбирательство все равно будет. Но твое место на М-98 никто отнимать не посмеет. Ты по-прежнему в дивизионе «Малюток» и по-прежнему командир, капитан-лейтенант.

Я благодарно кивнул.

— Илья Аронович, — я посмотрел на комиссара, как все еще называл его про себя по привычке. — От кого поступил сигнал?

— А оно тебе надо знать, Ваня? — уточнил Рывчин.

— Мстить не буду, если вы об этом. Не хочу пачкаться. Но знать бы хотел.

— Выясняем, — туманно ответил Илья Аронович. — Однако уже сейчас можно точно сказать, что кто-то из дивизиона. На уровне бригады — вряд ли, хотя и это проверим. Позавидовали тебе, Ваня. По-черному, по-подлому. Кому-то твои успехи поперек горла стоят.

— Еще бы, — мрачно добавил Левченко. — Пару раз человек оступился, потом за ум взялся, и теперь любо-дорого посмотреть. За Родину умереть готов, за лодку и экипаж будет биться до последнего. В газетах пишут, боевые листки посвящают — но нет, кому-то неймется, и просчетами начала войны теперь будут тыкать при каждом удобном случае.

Он замолчал, неожиданно распалившись, и нетрудно было понять почему. Гордей Иванович говорил одновременно и обо мне, и о себе. Ведь у него самого все это как раз было — просчеты начала войны, потом тюрьма и помилование, завиральная идея броска на Соммерс в моей реальной истории. А здесь-то у него все получилось! И то, что он тогда мне сказал — не забуду, мол, капитан-лейтенант, — выполнил. Сдержал слово.

Дальше ехали в молчании, каждый думал о своем, глядя в окно на серый встревоженный Ленинград. Ходили трамваи, ездили развозящие грузы полуторки, но в основном люди ходили пешком, прижимаясь к стенам. И время от времени на месте домов зияли черные провалы с торчащими, будто гнилые зубы, обгоревшими стенами. Блокада ослабла, но не закончилась, и война в самом разгаре. Фашисты бомбят город, обстрелы идут словно по графику с опережением, а на фронтах все еще тяжело. И здесь, на флоте, все не так радужно, как можно было представить.

Несколько дней назад я был окрылен намечающимся переломом. И тут вдруг — потери среди подводников, да какие! В моей прошлой истории из всего третьего эшелона, отправленного в Балтику, вернулась лишь половина. Тогда это было платой за прорыв через заграждения. Командование КБФ испытало головокружение от успехов и думало, что успех первых двух эшелонов продолжится и на третьем. Но если вначале немцы действительно были в шоке, не ожидав от русских решительных действий, то потом они быстро пришли в себя. И за это поплатились экипажи подлодок. А в этот раз? «Эски» и «Щуки» пошли на прорыв строящихся укреплений. Что-то наверняка разнесли, причинив немцам с финнами громадный ущерб, но… В итоге Рейх взял реванш, показав, что по-прежнему умеет воевать.

Потом мне пришла в голову новая мысль, от которой стало не по себе. Все те «Щуки» и их командиры, которых перечислял мне Розин, погибли в прошлой истории как раз в третьем эшелоне. Выходит, что все повторилось, просто по-другому? И история стремится к гомеостазу, сопротивляется изменениям? Получается, что все тщетно?

Нет, подумал я зло, не получается. Так не будет! Живы многие, кто должен был умереть. И я, как Беззубиков, и сидящий впереди меня Рывчин. И Соммерс отбит. Мало? Значит, мне еще есть над чем поработать.

На «Малютке» мое появление заметили сразу. Возможно, мне удалось бы подойти незамеченным, если бы вышел из машины пораньше. Но меня подвезли почти к самой лодке, и команда мгновенно обратила внимание на «черный воронок», похожий на тот, на котором недавно увозили их командира.

— Бывай, Иван Иванович, — Левченко пожал мне руку. — Ничего не бойся, прикроем.

Рывчин просто кивнул, тоже протягивая ладонь для рукопожатия.

— Некогда бояться, товарищи, — улыбнулся я. — Дела ждут. Спасибо!

Вышел из «эмки», закрыл дверь. И встал, глядя на свою М-98 и часть экипажа, кто занят был наверху.

— Товарищ Беззубиков! — замахал рукой Серёга Егоров, и к нему быстро присоединились еще несколько человек, работавших на палубе.

Я выдвинулся к сходням, легко взбежал на палубу, а Веремеенко уже организовал построение.

— Экипаж! — зычно гаркнул он. — На командира — р-равняйсь! Смиррна!

— Вольно, — откозырял я в ответ. — Здравствуйте, хлопцы.

— Здравия желаем, товарищ капитан-лейтенант! — рявкнули семнадцать глоток.

Потом несколько минут ушло на то, что я каждому пожал руку, обнял и сказал пару слов. Встречали меня так, будто не было командира не пару дней, а пару лет. И это было, черт побери, приятно.

— Ладно, товарищи краснофлотцы, — я принял собранный вид. — Подготовку никто не отменял, так что продолжаем работать. Веремеенко, доложи мне, что сделано, что предстоит сделать.

— Подзарядка аккумуляторных батарей завершена, боекомплект полный, откалиброван гирокомпас, основные узлы проверены, — тут же отрапортовал штурман. — Ждем новых боевых задач.

— Спасибо, Вась, — поблагодарил я. — Давай теперь без чинов.

Штурман кивнул.

— Как обстановка?

— Сейчас сам видел, — кивнул Веремеенко в сторону оживившейся команды. — А поначалу никто не верил, думали, что ошибка, и… правильно думали.

Он улыбнулся. Потом посерьезнел.

— Кто-то настучал?

— Ты о чем? — я не поддался. — Нет причин стучать. Не на что. Или я не прав? Говори как есть.

Вася помялся, но потом все же начал говорить. Мы отошли к носу, где нас не было слышно тем, кто работал на мостике и на корме.