— Выбирайте выражения, — максимально спокойно ответил я. — Вы называете предателем человека, которого не раз награждали и представили к повышению в звании.

— Как ты держал связь с немцами? Кто связной? — он как будто меня не слушал. — Кто обеспечивает тебя информацией?

— Как вы себе представляете шпиона, — я устало покачал головой, — который топит транспорты своих «хозяев»? Или отбивает у их союзников остров?

Соколов как будто начал что-то соображать.

— Ладно, довольно с тебя сегодня. Будет над чем подумать. Фатеев! — крикнул он, и в кабинет просунулся надзиратель. — Увести! Жрать не давать до завтрашнего ужина! Не водить оправляться и на мытье! И никаких сигарет!

Напугал ежа голой задницей, я ведь не курю. А вот не есть, не иметь возможности помыться и вынести за пределы камеры вонючую «парашу» — это действительно жестко. Но при этом дешево и бессмысленно. Немецким шпионом и изменником Родины я себя не признаю. Только вот что с этим делать — идей пока так и нет. Но я что-нибудь придумаю. И выясню, кто все это затеял.

Спалось на железной койке без матраса отвратительно. Под голову вместо подушки я опять постелил бушлат, но помогло не очень. Еще и тело все же болело, все же не на мягкой перине лежу. Приказ Соколова о санкциях выполнили безукоризненно, и когда по коридору пошли раздатчики в сопровождении надзирателя Фатеева, они пропустили мою камеру, будто ее не было.

— Завтрак! — объявляли кому угодно, но только не мне.

Есть хотелось ужасно, вчерашнюю кашу желудок переварил еще ночью, но я терпел. Не хватало еще, чтобы я, боевой командир, продался за жрачку. Не дождетесь! Я в прошлой жизни и не такое терпел.

— Обед! — днем было то же самое.

— На оправку! — тоже мимо меня.

От «параши» в углу уже откровенно воняло, как будто она обладала какой-то особой конструкцией, усиливающей малейшие запахи.

— Давно мылись? — новый вопрос, и опять не ко мне.

Это уже начинало надоедать, потому что действовало… почти что никак. Только раздражало, но я знал, что показывать недовольство нельзя. Недовольство, отчаяние, страх, покорность, смирение — от меня ждут всего этого сразу или хотя бы для начала что-то одно. Нет, нет и нет.

— Ужин! — загремели половником ближе к вечеру.

Но до моей камеры опять не дошли. Вместо этого загремел ключ в скважине, дверь отворилась, и внутрь заглянул еще один надзиратель, мне пока не знакомый.

— Беззубиков, — без выражения сказал он. — На выход. Руки.

Снова «браслеты», и снова коридор, лестница, коридор. Знакомый кабинет, за дубовым столом развалился на стуле капитан Розин, в углу с готовностью фиксировать разговор сидела вчерашняя стенографистка.

Понятно, усмехнулся я про себя. Поморили голодом и антисанитарией, подразнили ужином, который мне не достался, и повели к «доброму» полицейскому.

— Иван, — он изобразил сочувствие. — Ты уж не держи зла, лейтенант немного перестарался. Знаешь, он у нас много чего повидал, хоть и молодой. Как спекулянты хлеб продавали за золото, пока дети с голоду умирали, как одна сволота за людьми охотилась в переулках с топором, как воры склады обчищали… А тут ты, понимаешь, из-за которого столько экипажей не вернулось на базу. Можно парня понять, сорвался. Ты сядь, Беззубиков, сядь. Курить будешь? Леночка, пока не пиши.

Мне даже смешно стало. Все будто по шаблону, причем дурацкому. Они что, настолько меня за придурка держат? Или это какая-то служебная инструкция?

— Не курю, — сказал я.

— Это правильно, — согласился Розин. — Курить — здоровью вредить. А оно тебе пригодится. Подумал?

— Я выполнял приказ, — твердо продолжил я прежнюю линию.

— Понимаю, — снова вдруг согласился мой визави. — Выполнял приказ, но выполнил его так себе. Не сдюжил. Предоставил неправильные разведданные, и в результате атаки по твоей наводке погибли люди. Давай так? Отстранят тебя от командования подлодкой, спишут на берег — и вперед, искупать вину перед Родиной. Может, еще и выживешь, а докажешь свое рвение, и глядишь, на флоте восстановят. Понятно, не командиром, но и то хлеб…

— Я Родину не предавал, — упрямо мотнул головой я. — И не трусил. И приказ выполнил до конца, как должен был.

— Дурачок ты, Ваня, — вздохнул Розин. — Иванушка-дурачок…

Мне хотелось было ответить, но тут на столе капитана затрещал телефон, который я прежде не замечал за грудой бумаг.

— Слушаю, Розин, — сказал капитан, потом снисходительно дал звонившему поговорить. — Да, у нас. А кто спрашивает?

Спросил он уже с прорывающимся раздражением, но спустя миг на лице особиста расцвели пятна, затем он побледнел, на лбу заискрились капельки пота. Он вдруг вскочил.

— Так точно, товарищ нарком! — и сглотнул.

Потом посмотрел на меня, выпучив глаза и безудержно потея. Затем в дверь постучали. Уверенно, безапелляционно. Просто из вежливости, а не прося разрешения.

— Вы что тут себе позволяете⁈ — загремел знакомый голос.

И тут в кабинет вошел человек, о котором я подумал в последнюю очередь.

— Собирайся, Беззубиков, — Левченко бросил на меня быстрый взгляд, словно проверяя, все ли в порядке. — А о ваших художествах, капитан, будет известно вашему руководству.

— Верните капитан-лейтенанту ремень и шнурки, — за дверью, оказывается, стоял еще один человек, от вида которого у Розина чуть не случился обморок.

— Рад вас видеть, Гордей Иванович, — улыбнулся я Левченко, потом повернулся к Рывчину. — И вас, Илья Аронович.

— Черт знает что творится, — продолжал громыхать начальник Главбазы флота. — Где его вещи⁈

— Так это… — проговорил белый, как мел, Розин. — Все изъято по описи… Акимов, принеси!

Мой сегодняшний конвоир метнулся по коридору, гремя сапогами, а капитан госбезопасности наконец-то сообразил выполнить воинское приветствие в адрес Левченко и Рывчина. И если первого он теоретически мог послать, то Илья Аронович был политработником и полковым комиссаром, старше Розина по званию в его епархии. Но капитан был полностью деморализован уже одним звонком наркома… Какого, кстати? Наркома флота Кузнецова? А может, и лично Берия позвонил, всемогущий глава советской госбезопасности? Как там говорится — цветок душистый прерий… Теперь даже еще интересней, кто меня сдал и о чем он думал. А вот кто вступился — уже никаких сомнений.

— Ты у меня в пехоту пойдешь, — тем самым спокойным голосом, каким он отчитывал в свое время меня, Левченко сообщил особисту. — Немца выдавливать из-под Ленинграда в самом первом ряду штурмующих. Контрразведчик хренов.

— Пойдет, — подтвердил Рывчин. — Я прослежу.

Казалось, у Розина сейчас будет сразу и инсульт, и инфаркт, и мгновенная чума. Но он все-таки выдержал, продолжая бормотать:

— Наверное, это ошибка… К нам поступил сигнал… Мы обязаны были отреагировать… Разберемся… Виновные будут наказаны…

— Будут, — вновь кивнул Рывчин. — И ты вместе с ними.

Капитан госбезопасности все еще пытался оправдаться и, к чего чести, все же привел себя в порядок — подобрался, стоял ровно, навытяжку, и выглядел уже не так жалко. Мелькнула мысль, что Розин тоже попал в жернова по чьей-то прихоти и теперь будет расхлебывать. На секунду я ему даже посочувствовал, но тут же эти слюни отбросил. А вот кого точно не жалко, так это Соколова, который взял на себя смелость сыграть плохого полицейского. С другой стороны… Розин вряд ли мне врал, когда говорил, что его молодой коллега видел и мародеров, и спекулянтов, наживающихся на чужой беде в блокадном городе. Кто знает, что бы я чувствовал на его месте. Обидно только, что ко мне его отношение было не по адресу.

— Вот вещи гражданина Беззубикова, — тем временем вернулся конвойный Акимов и протянул мне флотский ремень и шнурки.

— Товарища Беззубикова, — ледяным тоном поправил Рывчин.

— Виноват, товарищ капитан второго ранга, — быстро отреагировал Акимов. — Вещи товарища Беззубикова.