— Как же так, — рыдал он. — Я же сегодня на них стоял. Орудие наводил, по палубе бегал, стрелял по этим… — он кивнул на притихшего финна. — Как я теперь с ними биться буду? Как в море выходить?

— А ну, помолчи, сынок, — негромко, но с силой сказал усатый матрос. — Как, как… Каком кверху. С каждым может случиться. Подлечат тебя доктора, и опять к нам пойдешь. А может, не к нам, а сразу на «Снег» или «Бурю». Пойдешь?

— Пойду, — парень с трудом подавил слезы, аж покраснел. — Встану на ноги и пойду.

— Вот и молодец, малый, — одобрил усач и махнул своим. — Грузи его, братцы.

Поломанного парнишку подняли на брезенте, понесли к шлюпке, там его приняли…

— Ай-яй, как бы не уронили! — боцман Никитин вцепился в поручни.

— Не уронят, — уверенно сказал я, хотя сам выдохнул только тогда, когда мальчишку бережно уложили в шлюпку.

И вдруг понял, что все это время никто на моей подлодке не проронил ни слова, пока усатый матрос с задубевшим лицом вправлял мозги молодому бойцу, рвущемуся воевать со сломанными ногами. Ни я сам, ни мои подводники, ни спасенные катерники, ни другие спасатели в шлюпке.

— Из таких людей даже гвозди не надо делать, — проговорил я, перефразировав поэта. — Они сами — гвозди.

Неожиданно пленный финн встал на ноги и, не обращая внимания на грозный окрик Серёги, вытянулся во фрунт и отдал честь отважному мальчишке. Или спокойному усачу? Не столь важно, главное, даже враг оценил мужество советских моряков. А Серёга, бросившийся было окоротить пленного, одобрительно кивнул.

Момент испортила корабельная сирена. А потом сигнальщик на «Снеге» просемафорил: «Вижу перископ подводной лодки. Румб… Дистанция…»

Вот черт, а это еще кто к нам пожаловал?

Наблюдатель на одном из наших сторожевиков оказался внимательным и глазастым. Не подкачали и остальные — едва неизвестная субмарина была обнаружена, в ее сторону помчались несколько советских торпедных катеров и малых охотников.

Кто-то из легко раненых моряков, не успевших погрузиться на шлюпку среагировал не менее быстро: встал у нашей носовой пушки, начал готовить ее к стрельбе. К нему подскочил еще один. В стороне разгонялась «Буря», один из трех сторожевиков. Кажется, сейчас начнется охота на попавшегося нам на глаза немца.

А я, почти сразу же вскинув бинокль, вскоре нашел на воде пенистый бурун — след от скрывшегося под водой перископа противника. И моментально же разгадал его маневр: немец решил поднырнуть под скопление катеров, чтобы попытаться уйти. Логика проста — в этом месте никто не рискнет использовать глубинные бомбы, чтобы не задеть свои корабли и уж тем более не убить тех моряков, которые еще барахтались в волнах и кого не успели спасти.

— Товарищ командир? — Серёга посмотрел на меня, потом перевел взгляд на боцмана.

— Остаемся на месте, — я остудил его пыл.

Понимаю парня: рвется в бой после такого зрелища. Вот только мы на старой подлодке без сонара, и дуэль с немцем на глубине нам не устроить. А еще у нас раненые на верхней палубе.

— Есть, — понуро ответил моторист, хотя и сам все прекрасно понимал.

Немецкую субмарину теперь будут вести, пока не загонят в угол и не завалят глубинными бомбами вдалеке от места, где можно навредить своим.

— Очень интересно… — пробормотал я, наблюдая в бинокль за гонкой, устроенной советскими катерами.

Мишка Никитин понял меня по-своему.

— Тоже думаете, почему он не атаковал, товарищ командир?

— Нет, боцман, — я покачал головой. — Как раз это я понимаю.

Никитин молчал, и я поспешил объяснить:

— Финны. Нас немцы за людей не считают, а вот союзников вместе с нами грохнуть вряд ли решились бы. Скорее он просто наблюдал за нами, но расслабился и обнаружил себя.

Надеюсь, добавил я уже мысленно. Вдруг я слишком хорошо думаю о немцах? С другой стороны, я читал, что их моряки могли оказать помощь спасшимся с потопленных ими кораблей. И это речь об англичанах с американцами, а тут тем более — финны. Но меня занимала совсем другая проблема: в прежней истории в 42-м году немецкие подлодки не заходили сюда, состредоточившись на атлантических конвоях. А тут вдруг кто-то из них решил заглянуть к нам на огонек.

— Наблюдают, — добавил я снова вслух. — Не ожидали от нас такой прыти, зашевелились. Поняли, что никакие их «Морские ежи» и прочие «Носороги» нас не остановят. Хотели нас запереть, а мы выбрались и еще свое начали назад отбивать.

Я напомнил название приснопамятного минного заграждения «Зееигель», которое мы с парнями форсировали несколько раз, а заодно добавил еще одно — «Насхорн», то есть «Носорог». Вон оно как, сплошные «протыкающие» словечки. Только нас на испуг не возьмешь, и немцы это уже осознали.

— Коля! — позвал я Сухарева. — Радируй на берег, доложи обстановку и запроси наши дальнейшие действия.

Связист принялся отстукивать радиограмму, а в акватории продолжались спасательные работы. Когда всех выживших и оказавшихся за бортом моряков, считая теперь уже пленных финнов, подошли буксиры, команды принялись цеплять поврежденные, но при этом державшиеся на плаву катера, наши и трофейные. Заработали дымозавесчики, ограждая акваторию от излишнего внимания противника — поздновато, могли бы раньше, но и то хорошо.

— Товарищ командир! — позвал меня Коля Сухарев. — Радиограмма из штаба!

Текст послания нас порадовал. Командующий операцией по освобождению Соммерса, Гордей Иванович Левченко, поздравлял нас с успешно выполненными задачами и приказывал выдвигаться к передовой базе на Лавенсари, предварительно забрав разведчиков. Что ж, это недалеко, а теперь, с учетом нашего гарнизона там, маршрут почти что прогулочный.

— Экипаж! Приготовиться к погружению на перископную глубину! Штурману проложить курс к северной бухте острова Соммерс!

Задраивая по очереди верхний и нижний люки, я почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. Вот вроде бы все хорошо сыграно, как по нотам, но нет ощущения завершенности. И дело не только в неожиданно появившейся рядом лодке противника.

Часть пути преодолели в подводном положении, а когда закончились большие глубины на подходе к Соммерсу, пошли дальше на дизеле. Впереди показался каменистый остров с торчавшей свечкой маяка, украшенного красным флагом. Ваня Лейченков стоял со мной на ходовом мостике и семафорил вышедшим нам навстречу из бухты малым охотникам. В точке рандеву уже ожидали «Малютки» Гладилина и Маринеско, и я не смог удержать улыбку, заметив в бинокль обоих командиров.

— С победой, Ваня! — орал Александр Иванович, размахивая обеими руками и чуть перекрывая при этом своего сигнальщика. — Соммерс наш! Ура-а!

Боевой клич, порожденный могучими легкими Маринеско и разнесенный над Финским заливом, подхватили моряки-катерники, потом мы услышали крики «ура» на скромном маленьком пирсе острова. «Малюток» встречали, размахивая руками с зажатым в них оружием, наши десантники. Однако не все было столь же радостным.

Чем ближе мы подходили к пирсу, тем заметнее становилось, какую цену обе стороны заплатили за это сражение. На камнях, будто израненный кит, лежал малый охотник с пробитыми бортами, покрытыми копотью. В небо над островом тянулись клубы черного дыма, тут и там догорали обломки, по которым уже было трудно судить, чем они были раньше. И трупы. Разбросанные в беспорядке тела финнов и аккуратно, бережно уложенные на берегу погибшие моряки в таких родных, легко узнаваемых касках и прорезиненных комбинезонах Колмогорова.

— Федька, — без лишних слов сообщил мне Коля Мосяев, закопченный от гари, с запекшейся на губах и на лбу кровью.

— Как это произошло? — мы едва завершили швартовку, а меня уже ошарашило неприятной новостью.

Конечно, видеть тела погибших моряков и солдат в советской форме в любом случае печально… Однако когда тебе сообщают о смерти того, с кем ты еще недавно знакомился, разговаривал, проверял его подготовку, инструктировал о порядке выхода — это особое горе. Как будто потерял близкого друга.