Сошедшие вместе со мной на берег Никитин, Гордов и Вермеенко потянулись к своим черным флотским пилоткам, сняли их, обнажив головы. Я тоже стянул внезапно потяжелевшую командирскую фуражку.

— Закрыл собой пулеметную точку, — Мосяев снова закурил, поперхнулся, закашлялся, со злостью отшвырнул папиросу.

— Светлая память хлопцу, — сказал подошедший к нам Маринеско.

— Светлая память всем, кто погиб, отбивая Соммерс, — добавил я.

Мы склонили головы, прощаясь с теми, кто не дожил до этого мгновения, кто прокладывал путь к освобождению острова своими жизнями. Благодаря их за подвиг. И сожалея о том, что не смогли уберечь их.

Молча стояли, сняв головные уборы, экипажи «Малюток». Держали в руках потемневшие, побитые каски десантники. Странными были обуреваемые мною чувства. Вот мы улыбались друг другу, радуясь успешной операции, и вот мы уже с тяжелыми сердцами принимаем ее страшную цену. Мы победили, мы отвели удар жестокой судьбы, не дав повториться трагической высадке в моей прошлой историии. Но как же горько оплакивать тех, кто все равно ушел раньше времени.

Так где эта грань, когда по-настоящему отличаешь малую кровь от большой?

— Спите спокойно, ребята, — тихо сказал Гладилин, первым нарушив минуту молчания.

Я надел фуражку, твердо приняв тот факт, что мне теперь жить с лицами павших перед глазами. Игнат Буряк с его группой, убитой в полном составе под Стрельной. И теперь вот еще Федя Фокин, к которому я даже не успел привыкнуть.

— Памяти павших будем достойны, — твердо сказал я, чтобы услышали все, кто был сейчас рядом.

Мы шли к Лавенсари, после которого «Малютки» должны будут вернуться в Ленинград для межпоходного ремонта, и слушали Мосяева с его ребятами. Тело Фокина осталось на Соммерсе, где его должны будут предать земле вместе с другими погибшими.

— Финнов на острове много было, ты оказался прав, командир, — напомнил командир группы водолазов. — Никакой там полсотни, одни мы только на пару десятков напоролись. А когда потом уже «черная смерть» в дело вступила, то мы все только и успевали отстреливаться. У них ведь и пулеметы, и минометы. Зенитки, орудия 75 миллиметров. Почти все наше теперь, что уцелело.

— Отлично, — устало проговорил я. — Считайте, что финны оставили нам укрепленный остров.

Мосяев рассказывал, как они брали позиции артиллерии, как поначалу действительно враг оказался застигнутым врасплох. Настолько, что группа Коли буквально с первых минут добыла для Красной армии тяжелую пушку, два пулемета и миномет.

Рассказывал он и как огрызались опомнившиеся финны, когда к берегам Соммерса подходили катера с десантом. Как прыгали в воду матросы, прозванные врагом «черной смертью», как плыли упрямо под пулями и как врывались на вражеские позиции. Как брали маяк, а потом, овладев им, принялись выщелкивать финнов сверху. И как потом гарнизон острова принял решение сдаться. Не сразу и не все, но…

— А ведь могло быть все по-другому, — я вдруг решил поделиться оставшимся в моей прошлой жизни неудачным броском на Соммерс. — Если бы не подготовились, не провели грамотную разведку, не высадились в темноте. Атака бы захлебнулась, финские катера с канонерками дошли бы до острова, высадили бы подкрепление, если бы их не перехватили наши на полпути. Потом подтянулись бы немцы. Они и так, вполне вероятно, подтянутся. Вот только их будет уже встречать советская береговая артиллерия Соммерса.

— Так точно, товарищ командир, — несмело улыбнулся Веремеенко. — Своего обратно не отдадим.

— Товарищ командир, — вдруг заговорил боцман Никитин. — Я хочу в новый поход отправиться коммунистом. Членом ВКП (б).

Я вдруг пришел в замешательство. В своей прошлой жизни успел побывать октябренком, пионером и совсем немного членом ВЛКСМ, комсомольцем. Все уже начинало разваливаться, подгнивать, и всерьез я вступление в партию уже не рассматривал. А потом уже и не до того было. Но вот Беззубиков — коммунист, и здесь это очень серьезно. Вообще, у меня на лодке почти все коммунисты и комсомольцы. К ним я и обращался прежде всего, когда нужно было выполнить что-то сложное. Ведь здесь и сейчас, в СССР военного 42-го года, член партии — это моральный ориентир, пример для подражания. Кто первым берет на себя непосильную задачу? Коммунист или комсомолец. А идеалы в стране в это время такие, что на них смотрят не как на выскочек — нет, как на героев, в рядах которых не терпится оказаться и самому.

— Что ж, — сказал я вслух. — Можем провести собрание партийной ячейки подводной лодки М-98. На повестке дня — желание беспартийного Никитина Михаила Максимовича, главного старшины, боцмана, вступить в ряды партии Ленина. Коммунисты и комсомольцы, прошу проголосовать…

— Я тоже хочу в следующем боевом походе действовать как коммунист! — донесся по акустическим трубам голос Василия Соколовского. — Виноват, товарищ командир, перебил вас… Прошу простить и… готов понести наказание.

— За такое, товарищ старшина группы мотористов, — откликнулся я, — наказывать рука не поднимется и язык не повернется. Голосуем, товарищи подводники? Кто за?

По отсекам передали мое обращение, и потом точно так же в центральный пост передали ответы. Все были за, ни одного против и ни одного воздержавшегося.

— Единогласно, — подвел я итог. — Решение партийной ячейки объявляю принятым. Парни… Когда вернемся, сразу пойдем к Каткову. Обрадуем товарища военного комиссара.

— Двумя коммунистами больше, — вновь улыбнулся штурман, только на этот раз гораздо увереннее, — а значит, будем бить фрицев еще жестче, еще яростнее. И погоним врага прочь, до Берлина и Хельсинки. По воде, а потом и по суше. И раздавим фашизм в его собственном логове.

— Потому что нет крепости, — подхватил я, — которую не смогли бы взять большевики.

Лавенсари встретил нас ожесточенным зенитным огнем. Стреляли, конечно же, наши по немцам. А мы, держа наготове носовое орудие и пулемет, шли под прикрытием дымозавесчиков и малых охотников. Шли тремя подлодками, соблюдая положенный в таких критических ситуациях ордер.

— Фрицы будто с цепи сорвались! — прокричал Миша Никитин, едва пробиваясь сквозь яростный рев двигателей «Хенкелей».

Одного стервятника срезали очередью из зенитного пулемета, и тот сорвался в штопор, ввинтившись в воду и подняв тучу брызг.

— Товарищ командир! — Колю Сухарева, радиста, было слышно еще хуже, его крик тонул в грохоте и оглушительном вое. — Сообщение от командира дивизиона Сидоренко! Приказано рассредоточиться, погрузиться в подводное положение и залечь на грунт! Идти на стоянку в бухту Норе-Копельлахт только после наступления темноты!

— Принято! — отозвался я. — Боевая тревога! Все по местам! Приготовиться к погружению!

Передав сигнал эскорту, мы быстро задраились и начали уходить на глубину. Вот оно, стучала в голове мысль. Фашисты решили ответить, попытавшись не только вновь выгнать нас с Соммерса, но и лишить Лавенсари. Представляю, как в Берлине и Хельсинки сейчас локти кусают, яростно отдавая команды напомнить Советам «их место».

Что ж, подождем. Стоять в бухте под таким шквальным огнем с неба, конечно, опасно. Зенитчики прикрывают, но риск есть всегда, а сейчас он и подавно высокий. Тем более что рассредоточиваться и менять положение, чтобы ввести противника в заблуждение, уже давно привычная тактика.

Потянулись долгие часы под водой, лежа на грунте. Периодически в воду падали бомбы, разрывая морскую толщу мощными гидроударами. Вновь, как во время прохождения минных полей или игры в прятки с вражескими противолодочными кораблями, мы сидели в режиме тишины, держа наготове инструменты борьбы за живучесть.

Лишь к позднему ленинградскому вечеру атаки вражеской авиации стихли, перестали грохотать бомбы, и мы все равно поднялись на поверхность, выждав еще полтора часа. Как раз в это время должно хорошенько стемнеть. Люди измучены, никто не спал, да и не заснешь тут, под постоянными взрывами.