И мы приступили. Работать приходилось по вечерам и даже ночами, идеально было в пасмурные дни, там появлялся запас времени. Под большим стапелем оборудовали блиндаж, куда участники возвращения М-90 прятались во время обстрелов и бомбежек. Выходных не было. Параллельно все это время в Кронштадте ремонтировались моя М-98 и Гладилинская М-102, а вместе с ними и М-75. Ставки были высоки, на кону стояло целых четыре лодки. Наконец, день икс наступил.

Не сразу. Несколько раз дату спуска переносили — ждали максимально мерзкой погоды, чтобы дождь и ветер не дали немецким самолетам взлететь. Разумеется, сохранялась опасность обстрелов со стороны окопавшихся немцев, однако шансы на то, что наша дерзкая выходка останется незамеченной, были высокими.

Начали рано утром, когда все вокруг заволокло осенним туманом. Пока инженеры заново проверяли расчеты, вымеряя буквально по секундам, когда должна подойти баржа и когда нужно будет обрубить последний канат, я спросил ежащегося на ветру Эпштейна:

— Волнуешься, Сём?

— Волнуюсь? — он посмотрел на меня так, будто я уточнил, не сентябрь ли на дворе. — Еще бы! Можно сказать, судьба тут моя решается. Прости, Ваня, я действительно нервничаю. Но разве тебе самому спокойно?

— Я знаю, что все будет так, как надо, — уверенно заявил я.

— Начали! — скомандовал Якоб.

Баржа подошла к пирсу, и тут я почувствовал, что все-таки тоже волнуюсь. А вдруг все пойдет насмарку? Вдруг существует какой-нибудь закон сохранения истории? В той моей жизни М-90 сошла в воду благополучно, но ведь до этого и М-98 погибла, и М-95 Лёни Фёдорова! А тут я, понимаешь, замахнулся не на одну лодку, а на целых две, если добавить М-75!

— Пошла! — я даже не понял, чей это был крик, который почти мгновенно потонул в жутком скрежете.

Последние упоры были убраны, основной трос перерублен, и… «Малютка» поехала боком, угрожающе разгоняясь.

— Ой, м-мать! — возглас комдива Сидоренко странным образом прорезался через этот шум, и в следующую секунду М-90 съехала по специальным дорожкам на палубу баржи. Я и сам выматерился, хорошо, что слышно уже ничего не было.

Баржа, стоявшая боком к пирсу, накренилась бортом и… свалила «Малютку» в воду. Двухсоттонная подводная лодка слетела с трехметровой высоты, и на какое-то мгновение мне показалось, что она просто зависла в воздухе. Внутри все сжалось, похолодело, я только представил, что будет, когда лодка завалится, грохнется кормой или еще чем…

Плюх!

Падение «Малютки» было похоже на взрыв глубинной бомбы, по воде пошли волны, во все стороны полетели брызги. Я на секунду прикрыл глаза, боясь даже дышать.

— Ура-а-а! — теперь меня оглушило радостным криком.

Все принялись обниматься, показывали друг другу на горделиво покачивавшуюся лодку, целую и невредимую, готовую к переходу на более безопасную стоянку.

— Ну, здравствуй, пополнение, — улыбнулся я чужой лодке, как своей родной.

История все же взяла свое, хоть и не так, как я опасался. В прежней истории М-90 вернулась в строй только к концу октября, мы же выиграли полтора месяца — и это я считаю с устранением полученных ею у стенки завода повреждений от немецких обстрелов. Почти одновременно с этим, с разницей в несколько дней, вернулись в строй моя М-98 и М-102. Ремонт М-75 затягивался, равно как и доведение до ума поднятой в этом году ЭПРОНовцами М-74. Здесь мне не сильно удалось продвинуться, но это было понятно — инженеров-судостроителей в блокадном Ленинграде и в Кронштадте оставалось катастрофически мало, они и так работали на пределе возможностей. А вот Сёма Эпштейн заболел…

Заболел тяжело, воспалением легких, и командиром на М-90 поставили Юру Руссина. Здесь история совершила прежний оборот, разве что по времени снова раньше. Но все-таки для Семёна готовили место командира одной из ремонтируемых «Малюток», и это радовало. Как радовало и то, что Саша Маринеско вернулся из боевого похода в большую Балтику с новостью о потоплении вражеского транспорта. Скоро это должно подтвердиться, и командира М-96 наградят. И, наверное, тоже отправят командовать «Эской».

А еще… Едва я об этом узнал, то сильно сжал кулаки. От радости — Коля Дьяков выжил! Как раз в августе–сентябре 42-го должен был состояться его последний поход на позицию между Таллином и Хельсинки. И в самом начале осени М-97 погибла бы, либо потопленная финскими катерами, либо подорвавшаяся на мине заграждения «Насхорн». Карты минных полей у нас уже к этому времени были, пусть и примерные, и опыт прохождения таких заграждений у всех экипажей тоже имелся.

— Ну, Ваня! — когда мы встретились ненадолго на Лавенсари, откуда моя М-98 выходила в очередной боевой поход, Николай смотрел на меня как на библейского пророка. — Не знаю, как тебе это удается, но… У Тиискери, как ты и сказал, мы напоролись на минное поле. Форсировали!

— А катера? — спросил я, щурясь от мелкого холодного дождика.

— А катеров не было, — весело ответил Дьяков. — Видимо, поредел финский флот после Соммерса.

И ведь правда, подумал я тогда. Несколько VMV потопили, несколько теперь были приписаны к Балтийскому флоту, так как были захвачены в качестве трофеев. И тех, что в прошлой истории загнали М-97 Николая на мины, уже попросту не было там по причине отсутствия их вообще в финском флоте. Вот ведь выверт судьбы!

— Вань, — опять посерьезнел Дьяков. — Только между нами, я никому. Могила! Как ты все это делаешь?

— О чем ты? — я изобразил искреннее недоумение.

— Знаешь, что может случиться.

— А я и не знаю, — пожал я плечами. — Просто догадываюсь, строю предположения. Исходя из того, разумеется, что сам видел.

— Ты меня извини, — Дьяков задумчиво покусал губу. — Я не верю во всю эту чертовщину, но иногда мне кажется, будто ты… из будущего.

— Да ну, — засмеялся я. — Просто мыслю рационально.

— Тебе бы тогда быть командиром дивизиона, — на полном серьезе сказал тот. — Или на «Эске» служить, на «Щуке». Ты бы смог, я уверен. Жаль, что ты тогда… ну, все время прятался и боялся. Я думаю, тебя из-за трибунала пока в капитан-лейтенантах держат.

— Значит, выдержка будет хорошей, — отшутился я.

— Ладно, — он протянул мне руку. — Прощаться не будем, увидимся потом на «Аэгне».

— Прощаться не будем, — кивнул я.

И пошел в сторону своей лодки, где меня уже ждал мой экипаж в полном составе, в том числе водолазы Коли Мосяева. Я посмотрел на бушующую Финку, на катера эскорта, которые должны будут нас сопроводить к точке погружения. И на затянутое свинцовыми тучами небо, спасающее нас от самолетов противника, во всяком случае от не самых безбашенных летчиков-сорвиголов.

— Привет командиру! — бодро воскликнул Веремеенко. — Курс к точке погружения, а затем к линии Порккала-Удд — Нарген?

— Так точно, штурман, — подтвердил я. — Заодно по дороге высадим наших туристов, а потом, на обратном пути подхватим.

На центральном раздался смешок.

— Экипаж! — я сменил тон на серьезный. — Проверка в отсеках!

Старшины передали по боевым частям мой приказ, потом я принял доклады о готовности, удовлетворенно кивнул.

— Машинное, самый малый назад на дизеле! Сигнальщик, передать эскорту начало движения!

— Есть!

Мы отчаливали от Лавенсари, чтобы впервые за долгое время уйти в большую Балтику. Задача нам предстояла сложная, и работать мы будем на пределе своих возможностей, чтобы обернуться за две недели. Считается, что это максимум для «Малюток», хотя во время войны наши подводники устанавливали рекорд автономности — восемнадцать суток! Кстати, делал это Гладилин на своей М-102, и как раз осенью 42-го. Чем мы хуже? Ничем. Значит, установим двойной рекорд — он и я.

— Значится так, балтийцы, — я невольно скопировал манеру Глеба Жеглова в исполнении Высоцкого. — Задача номер один: скрытно доставить группу Мосяева к шхерам у берегов Финляндии, разведать маневренные базы противника. Задача два: уйти северным шхерным фарватером, свободным от мин, к полуострову Порккала-Удд, затем к Таллинскому заливу и острову Нарген, он же Найссар. Там мы должны установить характер действий немецких судов и выявить районы, где он максимально сосредоточил свои усилия. Наконец, задача номер три: вернуться, собрав ценные сведения, и в условленном месте в оговоренное время забрать товарища Мосяева с его группой.