— Так точно, — ответил я, и особист кивнул.

Сам он не представился, но из короткого разговора доставившего меня Соколова со стенографисткой я узнал, что фамилия его — Розин. На форме — по три краповых «шпалы» в петлицах, насколько я помню, у особистов это капитан. Это все, что мне было известно о человеке, который будет вести допрос.

Почему, за что — так никто мне и не сказал. Волнение? Было, конечно же. Но с ним я умел справляться еще в прошлой жизни. Само по себе оно ничего не дает, реальность не исправляет, а вот испортить может. Что толку трястись, что от этого изменится? Я даже не знаю, в чем меня обвиняют, и обвиняют ли, хотя расчет явно на то, что мне это хорошо известно. Мол, сейчас выложу все как на духу, попрошу снисхождения, может быть, заложу кого-то, провернув сделку не только со следствием, но и со своей совестью. Вот только признаваться мне не в чем.

Сейчас не 37-й год, и даже не 41-й, однако подобных историй на фронте хватает. О многих таких я узнал, когда зачитывался историей подплава. На войне всегда есть место не только подвигу, но и трусости, вот только бывает и третья сторона: попытка списать на конкретного человека объективные и не очень боевые провалы. Как сказал, кажется, Иосиф Виссарионович: у каждой катастрофы есть фамилия и имя. Осталось узнать, у какой беды инициалы Беззубикова.

Пока товарищ капитан ГБ продолжал изучать бумаги, снова уткнувшись в корявые строчки, я вспоминал, кого из подводников унесло этим шквалом. Например, Малышева, командира 422-й «Щуки» на Северном флоте. Что-то он не поделил с новым политруком Табенкиным, и тот после похода расписал в донесении «трусость» и «намеренный вывод из строя гирокомпаса». И все — Малышева приговорили к расстрелу, не помог даже орден Ленина.

У нас на Балтике судили Маркелова — тоже за «трусость», однако ему, в отличие от Малышева, повезло. Его дело пересмотрели и расстрел отменили. Потом он вернул свое звание, впоследствии даже получил повышение, но здесь, в этом времени, ему еще только предстоит это сделать. А вот судьба Вани Беззубикова, убежавшего от смерти в ноябре 41-го, покрыта туманом. Остается надеяться на порядочность капитана — я в байки о кровавых чекистах не верю, у людей своя служба. Просто специфическая.

— Что ж, начнем, — сказал Розин, обращаясь к стенографистке, а потом посмотрел на меня. — Дата рождения?

— Двадцатое января 1907 года, — ответил я.

— Уроженец города Баку, — дальше капитан уже не спрашивал, а просто уточнял. — Пятая графа — русский. Член ВКП (б) с…

— Тысяча девятьсот тридцатого.

— Ага, — кивнул Розин. — В РККФ с 34-го, звание: капитан-лейтенант. Образование: Ленинградский морской техникум, затем кораблестроительный институт, далее Курсы командного состава при Учебном отряде подводного плавания имени Кирова.

— Точно так, — подтвердил я.

— Женат, на иждивении малолетний сын, та-ак… Начинали, Беззубиков, на «Щ-120», в Тихоокеанском флоте?

Я заметил, что особист старательно избегает слова «товарищ», но и «гражданин» тоже не употребляет.

— Верно.

— Были помощником командира, затем уволились в запас, — интонация Розина изменилась, он пристально посмотрел на меня. — Почему восстановились на службе через три года? Что вас сподвигло? Могли ведь закончить институт, осуществили бы свою мечту, стали бы кораблестроителем. А то всего два курса — и на подлодку.

Интересный вопрос. Когда меня перенесло из жаркого Красного моря с акулами на холодную Балтику, в тело Беззубикова, я говорил парням, что хотел строить корабли, а не топить их. Но когда уволился в запас, действительно не продолжил учебу. Память предшественника подсказала, что он, как и многие молодые советские парни, почувствовал, что нужен своей стране, и попросился на флот.

— Дальний Восток надоел? — «подсказал» особист. — Решили осесть в Ленинграде?

— Вы же сами сказали, мог закончить свой институт. А он как раз в Ленинграде.

— Однако же не закончили. Почему?

— Работал, — ответил я. — Семью обеспечивал. Потом в мире стало тревожно. Немцы захватили Судеты, итальянцы вторглись в Абиссинию. Польша, Франция. Плюс мы воевали с Финляндией. Почувствовал, что мое место здесь.

— Здесь? — усмехнулся Розин.

— Здесь, на Балтике, — я не поддался на подначку. — На КБФ, на боевом подводном корабле.

Капитан пожевал губами, снова попытался поддеть языком пресловутую жилку в зубах. Неприятные вещи говорит, но в его работе понятные. Ему нужно вывести меня на откровенный разговор, а виноват я или нет, он не на веру принимает: его обязанность — разобраться.

— Допустим, — продолжил Розин и тут же подался вперед, прищурив глаза. — А еще — жилплощадь, пайки, довольствие.

— Это следствие, а не причина, — сухо ответил я.

— И сейчас, — не унимался чекист, — во время блокады вы, как подводник, получаете усиленное питание…

— Я не мог знать о блокаде, когда поступал на флот.

— Восстановление в доме отдыха, — Розину, видимо, важно было договорить. — Наградные…

— Которые просто так не дают, — закончил за него я. — Для этого нужно соответствовать.

— Кто мешает преувеличить свой подвиг? — особист меня словно дразнил, а скорее, хотел вывести.

— Мы оба знаем, что победы в бою нужно подтверждать, — я говорил спокойно, зная, что именно так нужно себя вести.

— Команда может быть с вами в сговоре, — не унимался чекист, однако меня и это не сбило с толку.

— Команда тут ни при чем. Подтверждения основываются на свидетельских показаниях других экипажей, анализе вражеской прессы или на агентурных данных.

Розин на сей раз замолчал и долго буравил меня почти немигающим взглядом. Не знаю, чего он хотел — душу из меня вынуть или загипнотизировать. Но я спокойно выдержал зрительный прессинг, и особист снова зарылся в бумагах.

— В 1940 году вы поступили на среднюю лодку С-10 под командованием капитана 3 ранга Бакунина Константина Борисовича. Служили его помощником… — Розин замедлился. — А потом С-10 затонула, на ней погибли 43 человека, включая командира.

Он снова пристально посмотрел на меня, будто подловил меня на диверсии. Серьезно, что ли?

— К сожалению, это так, — я по-прежнему был спокоен, и это, по всей видимости, не очень нравилось особисту. — Товарищ Бакунин был отличным командиром, и я уверен, что он до конца следовал приказу и до последнего боролся за живучесть подлодки, спасая жизни членов экипажа. Насколько я знаю, это было в июне 41-го, когда я командовал М-98, и она на тот момент числилась в оргпериоде.

— Вот-вот, — закивал Розин, и я уже грешным делом подумал, что он мне как-то припишет аварию на С-10, но мой собеседник не был карикатурным дураком, как в будущем любили рисовать особистов. — После введения в строй ваша «Малютка» 19 июля прибыла в Триги, откуда уже 21-го числа того же месяца вместе с М-94 под командованием старшего лейтенанта Дьякова вышла на позицию № 9 северо-западнее мыса Ристна.

Мне даже интересно стало, куда он ведет. И в этот момент память моего реципиента зашевелилась. Беззубикову и после смерти было неприятно вспоминать, что было в том походе. М-94 тогда подверглась атаке немецкой U-140 Хелльригеля, а М-98 чудом спаслась благодаря сигналам с терпящей бедствие «Малютки» Коли Дьякова.

— После прохода пролива Соэло-Вяйн, — продолжал Розин, — вы двигались дальше без эскорта и вскоре имели огневой контакт с противником.

— Так точно, — ответил я, продолжая выдерживать нервирующее особиста спокойствие. — Подлодка Дьякова была поражена торпедой, а командир отделения рулевых Компанеец с М-94 просемафорил, что враг пытается атаковать и нас. Нам удалось уклониться.

— Удалось уклониться… — Розин откинулся на стуле. — На М-94 погибли 8 человек, остальные были спасены, в том числе вашим экипажем. Это достойно, конечно. Но вот потом…

И вновь эта многозначительная пауза.

— Потом вы проявили пассивность и трусость, оставив «Малютку» на грунте, а впоследствии облегченно выдохнули, когда в оптику перископа просочилась вода, и тут уже некуда было деваться, пришлось, — чекист особо выделил это слово, — уходить на базу. Конечно, не стоило разбираться с перископом, такой ведь повод уйти, трусливо выдыхая потом на берегу…