— Так, слушайте, — сказал я, возвращая Игнату пустую миску и вытирая руки о штанину. — Василь, Михась — сегодня на склад к Кузьмичу. Патроны пересчитать, по дискам разложить. У одних под завязку забито, у других по паре обойм — навести порядок. И это, Василь, — смотри, чтоб Михась там не перетруждался. Он у нас ещё не оклемался как следует.

— Кузьмич же сам его и притормозит, — усмехнулся Василь, кивнув и приняв задачу.

— Кузьмич-то притормозит, — сказал я. — Да так, что Михась от него ещё и виноватым выйдет, за то что патроны, видите ли, не по счёту лежат. Ты уж там за старшего будь, чтоб до ссоры не дошло.

— Ладно, — махнул рукой Василь. — Кузьмича я знаю. Не впервой.

Нина уже поднялась, поправляя одежду.

— Мы с Зосей в санчасть. Марыська с ночи на ногах, сказала, разберёмся, кого уже можно пересаживать, чтоб ей за тяжёлыми было легче присматривать.

— Идите, — сказал я. — Дела там хватает. Марыську саму бы кто спать отправил — с ночи на ногах, лица на ней уже нет. И к обеду чтоб обе поели, а не только другим миски носили.

Мартын завозился на бревне, а после пробурчал:

— Я бы тоже мог чем помочь. Рукой одной хоть, не бревно же мне таскать, понятное дело. Без дела сидеть не хочу.

— Никто тебя без дела и не оставит, — сказал я. — Пойдёшь со мной и Лизой бумаги шуцманов разбирать. Будешь раскладывать по стопкам, что Лиза скажет, и списки писать под её диктовку. Понадобится что передать Лебедеву — побежишь к нему.

Нина, уже отойдя на несколько шагов, остановилась и вернулась. Молча взялась за узел перевязи у Мартына на шее, затянула потуже, проверила, ровно ли лежит рука. Потом облегчённо вздохнула и засеменила в сторону санчасти.

Мартын приосанился, усмехнулся довольный и вниманием Нины, и тем, что без дела его не оставили.

— А я? — подал голос Янык. — Я тоже без дела сидеть не хочу.

— На гать, — сказал я. — После дождя настил мог поплыть. Возьми Максимку, вдвоём пройдите по всем креплениям. Что сместилось, поправьте на месте. В воду без нужды не лезть.

Аким с Петькой, слушавшие разговор, тут же подобрались и с готовностью уставились на меня.

— Этих двоих тоже возьмите, — добавил я, не дожидаясь, пока Аким с Петькой откроют рот. — Пусть с берега смотрят, какое бревно сместилось, какое подгнило, и отмечают на месте. В воду им ни ногой. Тарас, ты с ними. За ребятами присмотришь, а брёвна пусть Янык с Максимкой ворочают.

Тарас кивнул, поднялся с бревна, придерживая перевязанную руку. Петька тут же потянул Акима за рукав. Гром вскочил и пристроился рядом с ними. Янык окликнул Максимку, и вся компания направилась к гати.

— Игнат, — окликнул я, когда спины ребят скрылись за деревьями. — Ты когда спал в последний раз?

Он коротко хмыкнул, провёл грязной ладонью по лицу, размазывая сажу.

— Вчера. Урывками, — нехотя буркнул он.

Врал, скорее всего. Значит, после санчасти так и не прилёг. Я слишком хорошо помнил это состояние: стоит закрыть глаза, и под веками снова крутится то, что видел днём. Кровавая карусель, от которой не спрятаться.

— Иди спать. Прямо сейчас.

— Да я…

— Я сказал — сейчас. Это приказ, — твёрдо велел я.

Игнат отвёл воспалённый взгляд. Спорить не стал, только желваки на скулах дрогнули.

— Понял, командир.

— Война и работа от тебя никуда не денутся, — добавил я уже мягче. — И на завтра работы хватит, и на послезавтра.

Он тяжело поднялся, поправил на плече ремень автомата и побрёл в сторону землянок, сутулясь так, словно тащил на спине мешок с землёй.

Я тоже встал. Перехватил костыль, подцепил пальцами пустую миску и захромал к полевой кухне. Деревяшка вязла в раскисшей лесной почве, угли в крытых кострищах сипло шипели.

Я оставил миску у полевой кухни и захромал к хвойному навесу, где Лиза с самого утра копалась в бумагах шуцманов. На подходе заметил рядом с ней Рокотова и сбавил шаг. Проход между раскисшим бруствером и штабными ящиками был совсем узким — сунешься туда, и придётся протискиваться почти вплотную, невольно влезая в их разговор. Я оперся на костыль, решив переждать, когда Рокотов уберётся отсюда.

Лиза сидела на сложенной вдвое плащ-палатке. Перед ней выстроился ряд потрёпанных книжек, отдельно лежали листы с аккуратными выписками. Раненую руку она осторожно прижимала к груди. Рокотов нависал сбоку, чуть ссутулившись под скатом навеса, но так, чтобы не загораживать ей свет.

— У вас немецкий чище, чем у многих штабных переводчиков, — негромко говорил старший лейтенант. В его голосе скользила мягкая, располагающая интонация — так говорят, когда искренне хотят понравиться, но боятся спугнуть. — Думали, что после войны делать будете? Восстановитесь на филфаке?

— Наверное, — ровно отозвалась Лиза, не отрывая взгляда от бумаг. Она аккуратно перевернула страницу, всем своим видом показывая, что работа сейчас важнее бесед.

Но Рокотов не сдавался. Он чуть склонился к ней, пытаясь поймать её взгляд, заговорил ещё мягче:

— В Москве, знаете, отличный университет. Как всё закончится, приезжайте. Я бы вам столицу показал…

Лиза тихо вздохнула. Захлопнула зольдбух, придавила ладонью покоробившуюся от сырости обложку. Понятное дело, что отшивать старшего лейтенанта было бы невежливо, он вёл себя деликатно, но и подыгрывать ему она явно не собиралась.

— У меня в Ленинграде мать осталась. И брат, — холодно сообщила она. — Я им там нужна.

Рокотов осекся. Помолчал, переваривая.

— Извините. Не подумал, каково им там сейчас… — Он переступил с ноги на ногу, скрипнув сапогом по хвое, но отступать не спешил. — Я к тому, Елизавета… Хотелось бы узнать вас поближе. Вы ведь очень необычная девушка.

До них оставалось шагов пять. Можно было бы вмешаться, но Рокотов не давил, говорил ровно, и Лиза вполне могла осадить его сама. Я замер у края навеса, стараясь не чавкать костылём по грязи, чтобы не лезть под руку, и тут услышал:

— Пустое это, товарищ старший лейтенант. Давайте не будем ходить вокруг да около: у меня жених есть.

Рокотов долго смотрел на неё. Потом скосил глаза в сторону партизанских землянок и едва заметно поморщился, словно сама мысль об этом была ему неприятна:

— Из местных, что ли?

— А это уже не по ведомству вашей службы, — холодно отозвалась она, ставя точку.

Она сгребла со стола исписанные листы, осторожно поднялась и только тогда заметила меня. Взгляд на секунду замер на моём лице. Рокотов резко обернулся, встретился со мной глазами. Лицо у него мгновенно заледенело, стало подчёркнуто непроницаемым. Он молча отступил на полшага, давая ей пройти. Я коротко кивнул ему, он ответил таким же сухим кивком и пошёл прочь.

— Я за сводкой шёл, — сказал я, глядя на Лизу.

— Вовремя. Вот это Лебедеву уже можно нести.

Она протянула листы. Я забрал стопку, и мы не спеша пошли в обход навеса. Где-то у обозно-вещевой службы Кузьмич матом распекал бойца за брошенный в лужу ящик с патронами. Когда ругань стихла за деревьями, Лиза спросила, глядя совершенно спокойно перед собой, но при этом старательно избегая моего взгляда:

— Всё слышал?

— Всё. — Я замялся, чувствуя себя немного глупо, но удержаться не смог: — А у тебя и вправду жених есть? Там, в Ленинграде?

Она коротко выдохнула. Шаг чуть сбился. Лиза наконец посмотрела на меня — во взгляде мелькнула тёплая, чуть насмешливая снисходительность.

— Ну и дурачок же ты, — мягко отозвалась она.

Повязка на её плече сбилась. Я перехватил бумаги, сунул их под мышку и свободной рукой осторожно поправил жёсткую, застиранную ткань, укладывая её на ключицу.

— Я тебя так ещё не называл, — тихо сказал я, не убирая руки.

Она подняла голову. В уголках губ дрогнула едва заметная, усталая, но уже совершенно искренняя улыбка.

— А должен был? — лукаво прищурила она глаза.

— Должен, — ответил я, глядя ей в глаза. — Обязан. Только не здесь. Не на тропе в грязи между котлом и штабом. Не сейчас.

Её пальцы скользнули по моей ладони — быстро, почти невесомо, но от этого крошечного движения внутри всё сладко сжалось.