— Где замыкающие⁈ — крикнул я, вглядываясь в серую хмарь.

— Там! — откликнулся запыхавшийся боец, ныряя в эту спасительную щель и тяжело падая в грязь. — Жмут нас! С собаками идут!

Словно в подтверждение его слов, из тумана донесся остервенелый собачий лай, а следом длинной очередью ударил МГ-34. Били вдогонку отступающим. Там, в серой хмари, откуда из леса все еще выбегали наши, кто-то истошно закричал. Один из бойцов взмахнул руками и тяжело рухнул в грязь, так и не добравшись до начала гати. Замыкающие тут же огрызнулись в сторону деревьев частой стрельбой, отсекая немцев и прикрывая тех, кто еще не успел выйти к своим.

Из тумана, отстреливаясь на ходу, пятились наши. Бой уже кипел вовсю. Замыкающие отходили перебежками, огрызаясь огнем и сдерживая наседающих немцев, пока остатки колонны в панике протискивались в щель между перевернутыми телегами.

Среди отступающих мелькала высокая фигура Тарасова. Командир рывком поднял упавшего в грязь бойца, с силой протолкнул его вперед, за спасительный бруствер, и сам развернулся, наугад вскидывая автомат в пелену дождя.

Замыкал этот отчаянный отход Рокотов. Кадровик действовал с пугающей, механической четкостью, хладнокровно прикрывая спины бегущих. Упал на колено — короткая очередь из трофейного МП-40 — рывок назад по скользким бревнам.

— Женя, за телеги! — заорал Тарасов, бросаясь к нему, но Рокотов отмахнулся, лихорадочно меняя магазин.

И тут из серой пелены на гать выскочили они.

Темно-зеленые влагозащитные накидки, низко надвинутые каски. Егеря. Они двигались легко и стремительно. Впереди, натягивая поводок, рвалась огромная немецкая овчарка.

Проводник спустил пса. Овчарка, не разбирая дороги, огромными прыжками помчалась через подлесок прямо на Рокотова. Кадровик вскинул автомат, но мокрый палец соскользнул и не нашел спусковой крючок. Оружие промолчало. Зверь в прыжке оскалил клыки, метя офицеру в горло.

— Огонь!! — сорвал голос Лебедев.

Я взял зверя на прицел и дал короткую очередь. Пулеметчик Лебедева слева ударил одновременно со мной. Пули вспороли туман прямо над головой присевшего Рокотова. Овчарку отбросило в воздухе назад и переломанной куклой швырнуло на сырую землю.

Бежавший следом проводник дернулся от попадания и тяжело рухнул лицом в грязь.

Справа от меня сухо и зло защелкали винтовки. Партизаны и шуцманы, те, кто уже успел перескочить на твердую землю, не стали дожидаться особых приказов. Двое перебежчиков в немецких шинелях без знаков различия с разбегу рухнули за массивный, вывороченный с корнем пень и тут же открыли частый огонь. Рядом с ними прямиком в лужу упал на колено незнакомый партизан в телогрейке, раз за разом прицельно отправляя пули в стену леса из своей «мосинки». Егеря, сунувшиеся было из чащи к болоту по пятам наших отступающих, напоролись на свинцовый заслон. Передние фигуры в зеленой форме тут же споткнулись, оседая и заваливаясь в торфяное месиво.

Под нашим огневым прикрытием Рокотов рывком преодолел последние метры до укрытия. За ним, пригибаясь под пулями, рванули к спасительному острову еще пятеро бойцов арьергарда. Кадровик тяжело перевалился через перевернутую телегу и рухнул на спину, жадно хватая ртом воздух и пытаясь дрожащими, перемазанными торфом руками выдернуть заклинивший магазин. Следом один за другим горохом посыпались его солдаты, с размаху падая в грязь.

Стрельба начала стихать. Егеря, потеряв авангард и поняв, что в лоб этот клочок земли не взять, откатились назад, вглубь леса. Капкан не захлопнулся, мы отсекли их передовой дозор, но я прекрасно понимал: это лишь короткая передышка перед настоящим штурмом.

Я отстегнул пустой диск, и Максимка тут же, быстро и четко, всунул мне в руку снаряженный.

Обернувшись, я оценил масштабы катастрофы. Наш спасительный клочок твердой земли, зажатый среди топей, оказался смертельной ловушкой. Люди — грязные, измотанные, потерянные — сбились в огромную кучу. Стонали раненые, которых тащили на себе уцелевшие товарищи, тревожно всхрапывали и топтались испуганные лошади, люди жались друг к другу, не понимая, куда двигаться дальше. Идеальная групповая мишень.

Тарасов, выскочивший к нашим позициям из этой толпы, понял это в ту же секунду.

— Какого хрена встали⁈ — рявкнул он во все горло, перекрывая шум дождя и стоны. — Берете людей партиями по тридцать человек и уводите дальше по тропе! Бегом! На острове не задерживаться, мы тут как на ладони, всех положат! Раненых уносить и уводить в первую очередь!

— Погоди, командир, — Лебедев в два шага оказался рядом с Тарасовым и, ухватив его за рукав, резко понизил голос. — Куда ты их поведешь? В основной лагерь нельзя. Давай проводников, кто здешние места знает. Пусть отводят колонну на Дальнюю гряду, к старым торфоразработкам.

Я, залегший на позиции в двух шагах от них, сразу понял логику особиста. Шуцманы. Конечно, такое количество вооруженных мужиков, вчера еще носивших немецкую форму нельзя было вести прямиком к нам. Фильтрация не проведена, кто из них кто — черт ногу сломит. Пустить их сейчас в глубокую партизанскую зону, к госпиталю и складам, где полным-полно гражданских, было чистым самоубийством — один затесавшийся провокатор мог погубить всех. Но сказать об этом вслух, прямо тут, под прицелом егерей — значило спровоцировать панику, а то и бунт среди перебежчиков. Дальняя гряда же подходила идеально — тупиковый сухой пятак среди трясины. Там их можно будет запереть, как в загоне, и спокойно просеять через сито допросов.

— Выдели людей, — жестко повторил Лебедев, глядя Тарасову в глаза. — Только надежных.

— Понял тебя, — мрачно кивнул Тарасов и обернулся к толпе. — Михалыч! Семена кликни! Берете людей и ведете на Гряду! Живо!

Проводники… При этом слове я вдруг спохватился. Завертел головой, шаря взглядом по перепачканным грязью лицам, выхватывая из толпы фигуры в изодранных шинелях и ватниках.

Где дед Макар?

Я вглядывался в суетящуюся людскую массу, выискивая приметную сгорбленную фигуру в потертом зипуне, но старика нигде не было. Внутри неприятно похолодело. Неужели отстал? Или так и остался лежать в лесу, когда ударил немецкий пулемет? Нет. Я сразу отсек эту мысль, не желая даже думать о подобном. Не хотелось верить, что он мог так нелепо остаться там, под пулями.

Тем временем Тарасов схватил за плечо остолбеневшего бойца и с силой толкнул его в сторону узкого прохода меж деревьев, задавая направление. Толпа дрогнула, зашевелилась, уцелевшие бойцы, скользя сапогами в грязи, подхватили раненых — кого тащили на импровизированных волокушах из растянутых плащ-палаток и шинелей, кого просто волокли на себе в два плеча, — и толпа начала медленно втягиваться в горловину тропы, уходящей вглубь болот.

Пока Тарасов растаскивал эту людскую пробку, организуя отход, Лебедев двинулся вдоль нашей жидкой линии обороны. Пригибаясь под редким беспокоящим огнем с того берега, он подошел к позиции, которую заняли перебежчики.

— Кто у вас старший? — голос особиста лязгнул таким чекистским металлом, что ближайшие к нему шуцманы инстинктивно вжали головы в плечи.

Из толпы тяжело приподнялся высокий сутулый человек с наспех перебинтованной головой. На бруствере перед ним лежал МП-40.

— Я… есмь старший. Бывший командир рота. Каспар, — хрипло отозвался он с жестким прибалтийским акцентом, с трудом подбирая русские слова.

— Значит так, Каспар, — Лебедев ткнул пальцем в сторону гати. — Твои люди — теперь бойцы бригады. Забираете правый фланг. От той кривой березы и до самых камышей. Сектора обстрела распредели так, чтобы ни одна мышь на настил не сунулась.

Сутулый кивнул, лицо его подобралось. Он повернулся к своим и, забывшись от напряжения, гортанно и отрывисто залаял на родном языке:

— Klausieties mani! Валдис, ņem ložmetēju! К береза, там позиция! — он яростно махнул рукой, указывая направление, и снова перешел на ломаный русский, мешая его с латышскими словами: — Остальные — цепью вдоль вода! Ātri, ātri! Живо! Расползаемся! Бить только наверняка, патрон беречь!