У него другая женщина. Красивая, молодая, наглая.

И она беременна.

Осознание накрыло меня с головой, как ледяная волна – так внезапно и так сильно, что я едва не задохнулась. Я порывисто уткнулась лицом в волосы дочери – и слёзы хлынули сами собой. Беззвучные, горячие, неудержимые.

Я не знала, что ей ответить.

Не находила ни единого слова, которым можно было бы утешить ребёнка, которого только что бросили, растоптали, предали ради чужой женщины. Как объяснить шестилетней девочке то, что я сама пока не могла до конца осмыслить?

Но молчать было нельзя. Только не сейчас, когда она смотрела на меня так, будто я была последней твёрдой опорой в этом сошедшем с ума, на глазах рушащемся мире.

Я выпрямилась и взяла её лицо в свои ладони. Заглянув в мокрые от слёз глаза, сказала – тихо, но твёрдо, вкладывая в каждое слово всё, что у меня осталось:

- Даже если папа уйдёт – я останусь с тобой. Слышишь? Я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось. Я всегда буду тебя любить.

Аглая всхлипнула ещё раз, но уже тише – и вдруг обняла меня за шею обеими руками, крепко-крепко, словно в моих объятиях искала укрытия от бури.

И я должна была её защитить.

Сколько мы так простояли - я на коленях, в пыли, а она - прижимаясь ко мне всем своим маленьким дрожащим телом – я не знала. Мы молчали, потому что слов больше не было. Была только боль, которую невозможно было выразить даже всеми существующими в этом мире словами.

Наконец Аглая тихо шмыгнула носом и спросила:

– Мамочка, а мы можем пойти домой?

От этого простого детского вопроса мне вдруг стало страшно.

Потому что я понятия не имела, что ждёт нас за порогом собственной квартиры. Скандал? Крики? Новые унижения?

А может, там было пусто. Может, он ушёл и больше никогда не вернётся.

Я заставила себя улыбнуться – через силу, через комок в горле – и кивнула, отирая ладонью мокрые щеки - сначала свои, потом дочкины.

– Конечно, солнышко. Пойдём.

Дорога домой заняла около сорока минут. Я вызвала такси, которое ползло в вечерних пробках так долго, словно чувствовало моё нежелание возвращаться домой.

Когда я открыла дверь своим ключом, первое, что бросилось мне в глаза – сумки.

Пара дорожных сумок, в которые как попало была запихала моя и дочкина одежда.

Я потрясенно смотрела на них, не понимая, что с этим делать, а потом услышала смех.

Он доносился откуда-то из гостиной – женский, звонкий, кокетливый смех, от которого у меня мгновенно свело скулы.

– Стой здесь, – шепнула я дочке, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и шагнула в сторону гостиной на негнущихся ногах.

Анжела расположилась на моём диване так, будто прожила в этой квартире всю жизнь – закинув длинные ноги на журнальный столик, откинувшись на подушки в вышитых чехлах, что я с такой любовью выбирала несколько лет тому назад. Петя сидел рядом с ней и одной рукой бережно поглаживал её округлившийся живот. В его голосе прозвучало что-то похожее на настоящее умиление, когда он сказал:

– Наконец-то у меня будет сын. Настоящий наследник.

Он наклонился, чтобы поцеловать её живот, а я потрясенно замерла в дверном проёме.

Когда заговорила, собственный голос показался мне чужим – ровным, ледяным, без капли дрожи, хотя внутри всё выло от боли.

– У нас в доме теперь что, бордель?

Петя замер, а потом медленно повернулся ко мне. Ни тени смущения, ни капли стыда – только раздражение, будто я имела наглость помешать какому-то важному, приятному разговору.

– Это больше не твой дом, – отчеканил он, поднимаясь с дивана.

Он подошёл ко мне вплотную – так близко, что я ясно почувствовала родной аромат его парфюма – и следующие слова вонзились в меня, как хорошо заточенный нож:

– Спасибо скажи, что я собрал твои манатки. И за то, что отвезу вас на вокзал, а не просто вышвырну за дверь.

Глава 4

Я смотрела на него потрясённо, и ощущала себя так, словно медленно и мучительно падаю в пропасть. То чувство, когда нога уже соскользнула с обрыва и ты летишь вниз, но разум все ещё отказывается это признавать.

Я просто не понимала, как все происходящее вообще может быть правдой.

С этим человеком я прожила восемь лет. И каждый год из этих восьми состоял из множества мелочей, что я хранила в сердце, как нечто драгоценное.

То, как он засыпал рядом со мной, уткнувшись носом в моё плечо. То, как я вставала ночью кормить Аглаю, а он сонно бормотал «тебе помочь?». То, как мы переезжали в эту квартиру и он говорил – «сделай здесь все, как тебе хочется».

Я помнила вкус нашего первого поцелуя, помнила, как он держал меня за руку, пока мы ехали в роддом, помнила тысячи маленьких «люблю тебя», брошенных на бегу, между делом, но от этого не менее настоящих. Или мне просто казалось, что настоящих?

А теперь передо мной стоял абсолютный незнакомец.

Незнакомец с зимними глазами – такими же холодными и мёртвыми, как лёд на реке в январе, под которым уже не бьётся никакая жизнь.

Я не понимала, как он может так поступать со мной. А главное – с нашей дочерью, которую сам же качал на руках, когда она была совсем крошкой, которой так придирчиво выбирал её первые ботиночки, а потом радовался каждому её шагу и нетерпеливо ждал, как она скажет свое первое «папа».

Куда делся тот человек? Как в один момент он стал настолько безразличным – или, может быть, я просто не замечала, как он менялся все эти дни, месяцы, или даже годы, пока я была слишком занята тем, чтобы делать его счастливым, чтобы быть удобной, правильной, любящей женой?

Может быть, в этом и была моя ошибка. Я так старательно закрывала глаза на всё, что могло бы разрушить картинку нашей идеальной семьи, что не заметила, как эта картинка давно превратилась в труху.

Вспомнить хотя бы, как он смотрел на меня сегодня перед отъездом в ресторан. Так не смотрят на ту, которую любят – сейчас я это ясно понимала.

Потому что теперь знала, как он смотрит на неё. На эту Анжелу.

Мне хотелось кричать. Просто кричать, чтобы выкинуть наружу всю скопившуюся внутри боль, которая разрывала меня на части. Но в прихожей ждала дочка – и эта мысль, как холодная вода, тут же привела меня в чувство.

Ради неё я должна была держаться.

- Эта квартира такая же моя, как и твоя, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал размеренно. – Мы никуда отсюда не уйдём.

Петя раздражённо нахмурился – явно не ожидал от меня подобного неподчинения. Восемь лет я была тихой. Восемь лет соглашалась, уступала, гасила любой конфликт первой, лишь бы в доме были тишина и мир. А теперь, впервые за все эти годы, я посмела ему возразить. И, кажется, это разозлило его даже сильнее, чем моя пощёчина там, в ресторане.

- Ты уйдёшь, - процедил он. – Иначе будет только хуже. Не заставляй меня выкидывать вас силой, пожалей дочь.

От его слов в груди мучительно запекло, голова пошла кругом. Ещё несколько часов назад мы были нормальной семьёй – хотя бы внешне. С тортом, воздушными шариками, гостями, поздравлявшими нас с шестилетием дочки. А теперь этот же самый мужчина, отец моего ребёнка, спокойно и буднично говорил, что силой выкинет нас за порог, если не уйдём добровольно.

Я смотрела на него и не узнавала. Совсем. И от этого было почему-то ещё больнее, словно тот, кого я так любила, не просто предал – он в один миг умер.

- Ты выгоняешь из дома родную дочь ради какой-то шалавы? – произнесла я, и в моём голосе прозвучал ледяной холод, которого я сама от себя не ожидала. – Как ты вообще с ней связался? Не знала, что у тебя настолько плохой вкус на женщин.

Я сказала это – и сама на секунду опешила от собственных слов. Я никогда не дерзила мужу. Никогда. Всегда была той самой Мышкой – тихой, покладистой, удобной. Но сейчас задели не меня. Задели и растоптали моего ребёнка – и этого я не могла ни простить, ни спустить просто так.

- Плохой вкус у меня был, когда я женился на тебе, - процедил Петя сквозь зубы, и каждое его слово падало, как капля яда. – А теперь я понял, что заслуживаю кого-то получше.