— Немедленно извинись перед Анжелой! — рявкнул он на дочь, даже не взглянув в мою сторону.

Аглая топнула ногой. Её глаза — тёмно-серые, как у отца — сверкали упрямством и обидой пополам со слезами, которые она изо всех сил сдерживала.

— Не буду! — выкрикнула она звонко. — Пусть она уходит! Папа, скажи, чтобы она ушла! Скажи, что она врет! Скажи!

Я видела, как в лице мужа что-то дрогнуло. На секунду мне даже показалось — сейчас он опомнится, сейчас скажет что-то, что можно будет понять и простить.

Но он лишь нахмурился. Холодно. Отстранённо. Как будто перед ним стоял не его собственный ребёнок, а какая-то досадная помеха.

— Анжела говорит правду, — отчеканил он. — Я её люблю. И я на ней женюсь. А если ты сейчас же не извинишься — ты мне больше не дочь.

Зал будто перестал дышать вместе со мной.

Аглая замерла. Её нижняя губа задрожала, кулачки разжались, а в широко распахнутых глазах я увидела то, чего не должна была видеть ни одна мать в глазах своего ребёнка никогда.

Настоящий, взрослый, ледяной ужас. И боль – размером с мировой океан.

Это был предел.

Я не помнила, как оказалась рядом с мужем. Не помнила замаха.

Помнила только звонкий хлёсткий звук пощёчины — и то, как болезненно заныла ладонь.

— Пошёл вон, — процедила я, и голос мой прозвучал совсем не так, как обычно. Чужой. Стальной. — И шлюху свою забери. А то тут стало очень плохо пахнуть.

Петя медленно повернул ко мне голову. На щеке у него расплывался красный след от моей руки, а в глазах — не боль, не раскаяние.

Ярость.

— А ты не слишком осмелела, Мышка? — процедил он, надвигаясь на меня. — Чтобы вот так со мной разговаривать? Я оплатил этот праздник. Каждую тарелку, каждый шарик, даже твоё позорное платье оплатил я! И я буду делать здесь всё, что захочу.

В этот самый момент из кухни, ничего не подозревая, вышли официанты с тортом. Большим, трёхъярусным, с шестью свечками и надписью «Аглае — 6 лет», которую я сама выбирала неделю назад, представляя себе совсем другой вечер.

Петя развернулся — резко, страшно — и одним ударом кулака смёл торт с подноса.

Тот рухнул на пол с глухим влажным звуком. Крем брызнул во все стороны, забрызгав чьи-то нарядные туфли, чей-то подол. Свечи покатились под соседний стол, всё ещё горя.

Кто-то из гостей вскрикнул.

А Аглая — моя маленькая девочка, для которой этот торт должен был стать самым счастливым моментом дня, — издала короткий, надрывный всхлип, развернулась и бросилась бежать. К выходу. На улицу. Прочь от всего этого.

Я не раздумывала ни секунды.

Схватила сумочку, оттолкнула чей-то стул, попавшийся на пути, и побежала за ней — мимо застывших, шепчущихся, ошарашенных гостей, мимо мужа, который так и остался стоять посреди разорённого праздника, обнимая свою беременную любовницу и глядя на меня так, будто это я устроила здесь весь этот кошмар.

Двери ресторана распахнулись передо мной с грохотом.

И я вылетела на улицу — искать свою дочь, ещё не зная, что этот вечер – только начало.

И что моя жизнь вскоре совершит чудовищный кульбит.

Глава 3

Я бежала, не разбирая дороги, и звала её – хрипло, отчаянно, срывая голос.

– Аглая! Аглаюшка, где ты?!

Голос тонул в гуле вечерней улицы, а дочери нигде не было видно. Ни у витрин магазинов, ни во дворах, ни на детской площадке, мимо которой я пронеслась, едва не сбив чью-то коляску.

Я не понимала, куда она могла исчезнуть так быстро, не понимала, где теперь искать и что вообще делать. Возможно, она забежала в какой-то переулок, а я побежала в совсем другую сторону…

Господи, как же мне теперь её найти?!

Я не знала. Я просто бежала и бежала вперед, потому что остановиться казалось смерти подобным.

Каблуки мюлей то и дело подворачивались на разбитой плитке, и на очередном шаге я не выдержала – скинула туфли прямо на ходу и понеслась дальше босиком, зажав их в кулаке так крепко, что ногти впились в ладонь. Асфальт обжигал ступни, острые камешки резали кожу, но я даже не почувствовала боли. Тело будто отключилось от всего, кроме одной-единственной мысли, которая колотилась в висках громче собственного пульса.

Найти её. Найти во что бы то ни стало.

– Вы не видели девочку? – кидалась я к каждому прохожему, хватала за рукава совершенно незнакомых людей, вглядывалась в равнодушные лица. – Маленькую, лет шести! В сиреневом платье, пышном таком!

Люди отшатывались, качали головами, кто-то бормотал сочувственное «нет, простите», кто-то просто спешил мимо, не удостоив меня даже взглядом.

А внутри меня разрасталось что-то огромное, липкое, всепоглощающее.

Ужас.

Безумный, животный, от которого темнело в глазах.

Что, если она выбежала на проезжую часть? Что, если её, плачущую, растерянную, совсем одну – заметил кто-то чужой, кому нельзя доверять? Мысли метались в голове дикими птицами, я даже не могла ухватить ни одну из них до конца – додумывала до какой-то страшной черты и тут же в панике отбрасывала, потому что додумать - значило сойти с ума прямо здесь, посреди улицы.

Может, обыскать соседние дворы? Может, бежать назад к ресторану – вдруг она вернулась туда? Или уже пора звонить в полицию? Прямо сейчас? Или дать себе ещё пять минут на поиски?

Я застыла посреди тротуара, судорожно вертя головой по сторонам, ничего толком не видя перед собой – только дрожащее марево слёз, застилающее взгляд.

И тогда я, кажется, впервые в жизни начала по-настоящему молиться. Беззвучно, одними лишь губами, задыхаясь после каждого слова.

– Господи… Пожалуйста… пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста…

Сделала судорожный вдох. Медленный, через силу, выдох.

И вдруг – будто сквозь пелену паники – в памяти мелькнула картинка.

Парк.

Тот самый, в двух кварталах отсюда, где в вольере жили олени – пятнистые, большеглазые, доверчивые создания, к которым Аглая тянулась всем сердцем. Она могла стоять у решётки часами, шептать им что-то нежное, кормить с ладошки морковкой. Только сегодня утром, за завтраком, снова канючила: «Мам, а после праздника пойдём к оленям? Ну пожалуйста…»

Я сорвалась с места, даже не додумав эту мысль до конца – ноги сами понесли меня вперёд, мимо скамеек, мимо клумб с поникшими от жары петуньями, к дальнему краю парка.

И тогда я увидела её.

Маленькую фигурку в измятом, испачканном по подолу сиреневом платье. Она стояла у самой ограды вольера – одна, сгорбленная, потерянная, будто весь огромный мир вдруг обрушился на её хрупкие плечи и она не знала, как теперь под ним устоять.

– Аглая!

Крик вырвался из меня сам собой. Я не помнила, как преодолела последние метры – помнила только, как рухнула на колени прямо в пыль перед ней, обхватила руками, прижала к себе так крепко, будто боялась, что стоит на секунду ослабить хватку – и она снова исчезнет, растворится, как сон.

– Господи… господи, я так испугалась… так испугалась, доченька моя…

Голос дрожал, срывался, а руки тряслись так сильно, что, казалось, эта дрожь перетекает в тело дочки.

Аглая всхлипнула, зарылась лицом мне в шею, и я почувствовала, как её слёзы текут по моей коже – горячие, солёные, невыносимые.

– Олени ушли, – прошептала она едва слышно. – Все ушли…

Я не сразу поняла, о чём она.

А потом дочка отстранилась – самую малость, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза – и спросила таким тихим, таким взрослым от испуга голосом, что у меня внутри что-то оборвалось во второй раз за этот вечер.

– Мамочка… а папа тоже от нас уйдёт? Как олени?

Я замерла.

Слова Пети – «Я её люблю. Я на ней женюсь. А ты мне больше не дочь» – вернулись эхом, ударили под дых с новой, беспощадной силой. И только сейчас, глядя в испуганные, покрасневшие от слёз глаза своего ребёнка, я по-настоящему, до самого дна, осознала всё случившееся.

Он мне изменил.

Предал.