Я бы отдал всё на свете, лишь бы снова увидеть их. Лишь бы их вернуть, лишь бы упасть на колени перед Алей и произнести совсем иные слова, чем те, что я наговорил ей в последний раз. Лишь бы обнять дочь и сказать, что люблю её, что всегда любил, что больше ни за что ее не брошу.

Лишь бы просто попросить у них прощения.

Но теперь просить было не у кого.

Эта мысль каждый раз обрушивалась на меня тяжёлым грузом, она душила и убивала.

К горлу подступил ком. Он стремительно разрастался, мешая дышать. Я сполз обратно на подушку, отчаянно пытаясь снова провалиться в сон – хотя знал, что там меня снова будут ждать те, кого я потерял.

И пусть. Я хотел быть с ними хотя бы так.

Может, однажды мне удастся снова обнять свою дочь и сказать жене, что она была лучшим, что со мной случилось в жизни.

Хотя бы во сне. Может, я сумею сделать это хотя бы во сне.

С этими мыслями я задремал. А потом мне показалось, что я слышу рядом шаги…

Сердце встрепенулось в глупой, нелепой надежде…

Сонный, ещё не до конца выбравшийся из тумана забытья, я поднял голову с подушки и вгляделся в темноту. С губ сорвалось само собой – отчаянно и неосознанно…

- Аля? Алечка… Мышка?

Резко вспыхнул свет.

Я зажмурился от яркости, а когда снова открыл глаза – увидел перед собой Анжелу. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с нескрываемой злостью.

- Какого чёрта ты назвал меня её именем? – прошипела она.

Я молча отвернулся к стене, не находя в себе сил оправдываться, да и не желая этого делать.

Она подошла ближе, присела на кровать и, схватив меня за плечо, затрясла, повысив голос:

- Я с тобой разговариваю! Отвечай!

- Отстань от меня, - я сбросил её руку резким движением, чувствуя, как на место хрупкой надежды приходит уже знакомая пустота.

И тогда она вдруг заплакала – громко, взахлёб, будто я её ударил, будто нанёс ей какое-то невыносимое оскорбление.

- Как ты со мной разговариваешь! Как ты смеешь!

- Как заслужила, - огрызнулся я, чувствуя, что её слезы не вызывают ничего, кроме раздражения.

Она замахнулась и ударила меня кулаком в спину – чувствительно, даже больно.

- Проси у меня прощения! – выкрикнула она сквозь слёзы. – Я беременна твоим ребёнком, а ты так ко мне относишься! Уже неделю ходишь хмурый, почти со мной не разговариваешь и вообще ведёшь себя так, будто я не существую! А теперь ещё и назвал меня чужим именем!

Я повернулся к ней и посмотрел ей прямо в глаза.

- Мои жена и дочь погибли. Как ещё я должен себя вести?

Она пренебрежительно скривилась.

- Петя, не ломай драму! Ты их даже не любил!

Не любил…

Я горько рассмеялся, ощущая, как эти звуки готовятся перейти в рыдания.

Не любил…

Я и сам так думал.

- Я ошибся, - бросил коротко Анжеле.

Её лицо приняло потрясенное, оскорблённое выражение…

- Что это значит?! – вскрикнула она, цепляясь пальцами за свой живот. – Что значит «ошибся»?!

- То и значит, - ответил устало. – Я ошибся абсолютно во всем.

Я встал с кровати, не глядя на неё. Она всхлипнула, явно намереваясь снова зареветь, только вот я совсем не хотел это слушать.

Дешевое театральное представление на фоне моей безумной, разрывающей на части боли.

Я молча вышел из спальни, оставив её рыдать за закрытой дверью.

Глава 11

Прошла ещё неделя.

Я сидел в своём кабинете и уже минут двадцать смотрел на одну и ту же таблицу, совершенно не понимая, что именно в ней написано. Буквы и цифры плыли перед глазами, строчки сливались, а смысл ускользал прежде, чем я успевал за него зацепиться.

Работать не получалось.

Этой ночью я снова почти не спал. Теперь ко мне приходил один и тот же сон – стоило только сомкнуть глаза, как перед ними появлялась Аглая. Заплаканная, растерянная, с жёлтой панамкой в руках. А рядом с ней стояла Аля, но ничего не говорила. Просто смотрела на меня так, что я просыпался с колотящимся сердцем и до самого утра лежал, уставившись в темноту.

Наверно, мозг таким образом пытался заставить меня снова и снова проживать последние минуты, когда ещё можно было всё изменить.

Я ведь мог не оставлять их тогда на вокзале.

Мог не говорить всех тех мерзостей, которыми швырялся, абсолютно уверенный, что имею на это право. Мог хотя бы обнять дочь, когда она плакала и спрашивала, почему я её больше не люблю.

Мог.

Но не сделал.

Теперь оставалось только жить с пониманием того, что последними воспоминаниями Аглаи об обо мне стали моя злость, холодное лицо и безжалостное молчание в ответ на её вопрос…

Я оттолкнул от себя ноутбук и потёр ладонями глаза.

На столе лежал телефон.

Я некоторое время смотрел на него, прекрасно зная, что сейчас сделаю. И так же прекрасно понимая, насколько это напрасно.

Но всё равно взял его в руки.

Номер Али мне больше не требовалось искать в контактах. Он отпечатался в памяти, как клеймо, хотя раньше я никогда не набирал его вручную.

Теперь набирал каждый день.

Наверно, это было глупо. Даже безумно. Но где-то глубоко внутри продолжала жить совершенно иррациональная надежда, что однажды вместо механического голоса я услышу, как она скажет…

«Алло?».

Всего одно слово.

Я отдал бы сейчас всё, что у меня было, чтобы снова услышать от неё это простое «алло».

Нажал кнопку вызова и поднёс телефон к уху.

Несколько секунд тишины, а потом равнодушный механический голос сообщил то, что я и так знал.

Абонент недоступен.

Я прикрыл глаза.

Телефон Аглаи тоже был недоступен. Я проверял. В первые дни звонил дочери по несколько раз подряд, пока наконец не понял, что от количества звонков ничего не изменится.

Механический голос тем временем предложил оставить сообщение после звукового сигнала.

Раньше я отключался сразу.

Несколько дней назад впервые дождался сигнала и сказал какую-то ерунду. Уже потом понял, насколько это бессмысленно – оставлять сообщения женщине, которой больше нет.

Но на следующий день сделал то же самое.

День за днем я посылал эти сообщения – в пугающее никуда, в звенящую безнадёжностью пустоту…

Знал, что зря. Что это бесполезно и глупо. Знал все это и все равно говорил, говорил, говорил…

Не мог иначе.

Наверно, мне просто нужно было хоть куда-то складывать все те слова, которые я не сказал Але, пока она еще могла меня услышать.

Раздался короткий писк.

Я сглотнул вставший в горле ком.

- Привет. Это снова я.

Голос прозвучал хрипло. Пришлось откашляться, прежде чем продолжить.

– Я знаю, что ты не получишь это сообщение. Знаю, что никогда уже не ответишь, что больше не услышу твой голос, но мне так нужно поговорить с тобой…

Я замолчал, собираясь с силами.

Перед глазами почему-то возникла наша кухня. Аля стоит у плиты в домашней футболке, волосы кое-как собраны на затылке, она что-то напевает себе под нос. Я прохожу мимо, почти не обращая на неё внимания.

Сколько таких вечеров было в моей жизни?

Сотни.

Увы, я ни разу не задумывался о том, что однажды настанет момент, когда буду готов отдать всё на свете за то, чтобы вернуть хотя бы один из них.

Чтобы сделать все иначе.

– Я очень скучаю, Мышка, – продолжил уже тише. – По твоим глазам, голосу, смеху. По аромату твоих духов, который всегда оставался в ванной после тебя. По твоей дурацкой привычке петь в душе и перевирать половину слов…

Губы сами собой дрогнули в слабой улыбке, которая тут же исчезла.

Когда-то меня это раздражало.

Я стучал в дверь и просил её петь потише, потому что хотел посмотреть новости или ответить на рабочий звонок. А она замолкала на некоторое время, а потом снова начинала напевать, словно это было сильнее её.

Господи, каким же идиотом я был.

– Я хочу думать, что где-то там, в другом, лучшем мире, ты всё-таки меня слышишь. Что смотришь на меня и знаешь, как сильно я жалею. Обо всём, Аля. О том, что променял тебя на пустышку. О том, что забыл, какая она – настоящая любовь…