Получше.

Это слово впилось в меня, как заноза – глубоко, под самую кожу. Я столько лет отдавала ему всю себя, отдавала все, что у меня было, а теперь оказалась недостаточно хороша. Оказалась недостойна ни любви, ни банального уважения.

Мне показалось, что в моем теле уже не осталось ни единого миллиметра, где не поселилась боль.

С дивана донёсся томный стон.

- Милый, мне уже дурно от всего этого, - протянула Анжела, картинно прикладывая ладонь ко лбу, будто разыгрывала сцену из плохого сериала. – Выгони её наконец, прошу тебя.

Петя обернулся ко мне.

- Пошли. И давай без сцен – Анжеле нельзя волноваться, хватило уже того, что устроила твоя дочь.

Твоя дочь.

Эти два слова прозвучали как удар под дых – настолько неожиданный и настолько подлый, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Не «наша». Не «Аглая». Твоя дочь – будто он вычеркнул её из своей жизни одним росчерком, будто шестилетний ребёнок, которого он сам зачал, вдруг стал для него какой-то досадной посторонней деталью.

Передо мной, как наяву, пронеслись картины – все восемь лет нашей жизни, спрессованные в несколько секунд.

Я вспомнила, как была беременна Аглаей – огромный живот, отёкшие ноги, бессонные ночи от изжоги – а Петя тогда меня совсем не жалел и не берёг. Вспомнила, как я, на седьмом месяце, разгружала коробки с запчастями в его крошечной автомастерской, потому что не хватало рук, а денег на работника не было. Как делала всю чёрную, неблагодарную работу – мыла полы, вела бухгалтерию, отвечала на звонки клиентов до глубокой ночи, чтобы его дело хоть как-то встало на ноги. Как отказывала себе во всём, лишь бы у него было всё необходимое для работы. Как вкладывала в наше общее будущее абсолютно всё – силы, здоровье, молодость, себя без остатка, как заложила последнее, что мне осталось от родных – квартиру, чтобы помочь мужу выстоять и раскрутиться.

Ничего из того, что я сделала, для него теперь не имело значения.

Ему не было жаль меня, не было жаль дочь. А вот эту размалеванную дрянь, что разлеглась на моем диване с видом страдалицы – было.

Теперь я была для него недостаточно хороша – в отличие от этой дешевки, которая прилипла к нему именно сейчас, когда наконец появились деньги, положение, стабильность. Когда всё самое трудное, самое чёрное осталось позади – и оставалось только пожинать плоды, которые я помогала растить своими руками и слезами.

Горечь этого осознания была настолько острой, что на мгновение мне показалось – я физически не могу вдохнуть.

Внутри все зазудело от желания схватить эту девку за волосы и выбросить прочь. Но я понимала – силы неравны. Петя вступится за неё, а я добьюсь только того, что ухудшу свое и без того ужасное положение.

Я понимала – можно спорить дальше. Можно вцепиться в дверной косяк и не сдвинуться с места. Можно даже позвонить в полицию и устроить настоящий скандал. Но чего я этим добьюсь? Эта квартира была общей, и выгнать отсюда его мне не под силу, а оставаться самой – невозможно. Я не хотела, чтобы моя дочка, и без того травмированная всем произошедшим сегодня, увидела ещё и это – крики, разборки, или даже драку.

Я должна была её уберечь.

А значит – мне следовало уйти. Не сдаться, просто временно отступить, чтобы холодной головой подумать, что делать дальше. Чтобы понять, как выиграть эту развязанную не мной войну.

Я развернулась – каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом – и вышла в прихожую, где, присев на пуфик, испуганно затихла Аглая.

Конечно, она понимала, что происходит что-то ненормальное.

- Солнышко, - выдавила я, опускаясь перед ней на корточки и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё продолжало рваться на части, - мы с тобой сейчас поедем в гости.

- Куда? – подняла она на меня свои огромные глазёнки, и этот простой вопрос отозвался во мне новой волной паники.

Потому что ответа на него у меня не было.

Я не могла, как многие другие, броситься за помощью к родителям – их у меня попросту не было. Я похоронила маму ещё в двадцать два, а отца не помнила вовсе. Не было ни братьев, ни сестёр, ни настолько хороших подруг, к которым можно свалиться с вещами и ребенком как снег на голову.

Была только крёстная – единственная родная душа, оставшаяся у меня во всём этом огромном, вдруг ставшем таким враждебным мире. Она жила в небольшом городке, в нескольких часах езды отсюда.

- Мы поедем к бабе Вале, - сказала я наконец, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько я на самом деле растеряна.

- А мои подарки? – тут же спросила Аглая, и в её голосе прорезалась настоящая паника. – Мы возьмём их с собой?

Я похолодела. Поднявшись, развернулась к мужу, всё ещё стоявшему в дверях гостиной с таким лицом, на котором ясно читалось желание поскорее покончить с этим всем.

С нами.

- Где подарки? – спросила я, и голос предательски дрогнул.

Петя равнодушно пожал плечами.

- Я не забирал их из ресторана. Вы сами все бросили и убежали.

- Надо вернуться туда! – воскликнула я, чувствуя, как внутри снова закипает отчаяние.

Дочка ведь так ждала момента, когда распакует то, что ей надарили. И всё это осталось в итоге в ресторане - брошенное, забытое, как и мы с ней.

- Я отвезу вас на вокзал, - отрезал муж тоном, не терпящим возражений. – А дальше делайте, что хотите.

Я снова присела перед дочкой, стараясь унять дрожь в руках.

- Мы заберём подарки потом, солнышко. Ладно?

Аглая заплакала – тихо, безнадёжно, так, как плачут дети, которые успели за один вечер понять, что взрослые могут обманывать, могут предавать, могут перестать любить. И этот тихий, покорный плач породил в моей груди дикую тяжесть.

Я крепко сжала её маленькую влажную ладошку и посмотрела на Петю в упор – долгим, испытующим взглядом, будто пыталась в последний раз найти в нём хоть каплю того человека, за которого когда-то выходила замуж.

- У тебя внутри совсем ничего не екает? – спросила я тихо. – Совсем ничего? Ты смотришь на свою дочь, которая плачет из-за тебя – и тебе совсем не больно?

- Я сейчас должен думать о тех, кого люблю, - ответил он, даже не моргнув.

И с этой короткой фразой у меня внутри все окончательно рухнуло.

Потому что он в очередной раз подтвердил – это не мы. Мы с дочкой не входили в число тех, кто удостоился его любви.

И плевать. Я теперь знала суть этой любви – гнилую и лживую. И больше мне такой любви было не нужно.

Восемь лет я была той, кого он «любит». Той, ради кого он якобы старался, работал, «горы сворачивал», как сам когда-то говорил, приходя домой и устало укладывая голову мне на колени. А оказалось, всё это время я была не любимой женщиной, а просто удобной. Той, кто стирает рубашки, готовит ужин, помогает поднять бизнес с нуля, рожает детей – и молчит, когда положено молчать.

Внутри меня будто что-то оборвалось с тихим, почти неслышным треском – так рвётся нитка, которую тянули слишком долго и слишком сильно. Не взрыв, не крик. Просто обрыв. Пустота там, где восемь лет жила уверенность, что у меня есть семья, дом, человек, который придёт на помощь, если станет плохо.

А теперь этот человек стоял передо мной и самолично бил словами так сильно, что я не знала, как смогу после этого выжить.

Мне хотелось упасть прямо здесь, на пол этой прихожей, и завыть в голос – так, как воют, когда хоронят самого близкого человека. Потому что я, по сути, и хоронила. Хоронила восемь лет своей жизни. Свою веру в него. Свою веру в саму себя – в то, что я желанна, любима и по-настоящему важна кому-то в этом мире.

Но рядом стояла Аглая. Маленькая, дрожащая, и смотрела на меня снизу вверх так, будто я была последним островком безопасности в море, готовом вот-вот её поглотить.

И у меня не было права тонуть у неё на глазах.

Поэтому я загнала этот вой куда-то глубоко внутрь, стиснула зубы так, что заныли скулы, и заставила голос звучать ровно – хотя всё внутри меня кричало, разрывалось, истекало кровью.