Год назад в Мазагане были крупные беспорядки, во время которых ее отец был ограблен до нитки сначала бушевавшею чернью, а потом чиновниками самого султана, присланными усмирять восстание, и умер в тюрьме. Один из ее братьев и мать были убиты на улице. Сестра пропала без вести – по-видимому, была продана вглубь страны и теперь находится в горах у какого-нибудь богатого марокканца. Сама Эстер переходила из рук в руки, от одного работорговца к другому, и, наконец, два месяца назад была куплена Кизыль-Агою, то есть старшим дворцовым евнухом, чтобы стать служанкой жен и одалисок самого султана.

– Что же я буду делать с тобой? – спросил Ортолано. – Мы, европейцы, не признаем рабства. Ты не можешь быть моею рабыней.

«Хочешь, я отправлю тебя в Мазаган? Ты отыщешь там своих родственников!

– Каких? – грустно улыбнулась девушка. Все мои родственники убиты или разбежались при погроме и в Мазагане остались только враги нашего дома, которые снова овладеют мной!

«Оставь меня при себе, эфендим!

– Я женат! – сдержанно ответил Ортолано.

– Так что же? Твоей жены тут нет! Да если бы она и была тут, я буду твоей младшей женой! Я сумею ужиться с твоей ханум. Она будет мной довольна! Разве я так дурна собой? И я знаю как вышивать ковры, и… меня научили в гареме султана тешить взор повелителя танцами. Смотри!

Она сбросила с себя покрывала, змейкой скользнула на середину комнаты и закружилась в вихре странного восточного танца, легкая, как птичка, грациозная, как дикая горная козочка.

– Ну, нравлюсь ли я моему повелителю? – обратилась она, закончив пируэтом танец, к молча глядевшему на нее итальянцу.

Тот смущенно потупился.

– Терпение и терпение! – бормотал он про себя. – Мне, вне всякого сомнения, удастся перевоспитать Эстер. – Почему нет?

«Я, пожалуй, могу увезти ее в Европу. Из подарков, полученных мной от султана, я выделю ей приличное приданое и выдам ее замуж за какого-нибудь молодого человека! Ортолано не заметил, с какой улыбкой гнева и презрения проводила его Эстер, увидевшая, что итальянец не обратил никакого внимания на ее поразительную красоту.

Утром следующего дня Кадер сообщил эфендиму, что вчера всенародно были отрублены правые руки сразу трем осужденным. Двое были уличены в воровстве: один завладел бродившим без присмотра барашком, другой забрался в чей-то сад и ночью обобрал финики с одной пальмы, но имел несчастье потерять там же, на месте преступления, свой карманный нож, который и получил значение неопровержимой улики. Третий быль осужден на варварскую казнь за то, что осмелился ударить палкой толкнувшего на улице его отца-старика дворцового прислужника.

Осужденные стоически перетерпели варварскую операцию, состоявшую в том, что палач шерифа, безобразный негр, одним ударом заржавленного топора отсекал на обрубке дерева кисть правой руки.

Родственники и приятели осужденных присутствовали при казни, готовясь оказать посильную помощь: они кипятили на огне тут же разложенных костров деготь в маленьких котелках, и как только отсеченная кость падала на землю, тащили преступника к котлу и с криками окунали его изуродованную, искалеченную руку в кипящую смолу. Этой же смолой залеплялся весь почти до локтя обрубок руки. Потом рука поднималась кверху и у локтя грубо перетягивалась, чтобы остановить кровотечение.

Вся эта варварская операция предназначалась для того, чтобы не дать осужденному истечь кровью, и чтобы дезинфицировать его ужасную рану.

– И каковы результаты? – осведомился Ортолано у Кадера.

– Аллаху было угодно, эфендим, чтобы двое преступников ответили за свои деяния – не смущаясь ответил толмач.

Прошло еще несколько дней. Султан не звал Ортолано: явно, медик потерял расположение восточного деспота.

Но Ортолано надеялся, что при малейшем недомогании султан снова прибегнет к его услугами и снова поддастся его влиянию, а потому не обращал особого внимания на временную опалу: таких опал он пережил за полтора года пребывания в Марокко уже несколько и все они заканчивались одинаково, то есть возвращением милостей султана, когда тому понадобится медицинская помощь.

Гораздо больше беспокоил медика другой вопрос: что же, действительно, делать с красавицей-рабыней? Побывав в гаремах у марокканцев, Эстер словно сроднилась с режимом гаремной жизни, позабыла все человеческое, обратилась в типичную восточную одалиску, знающую только единственную религию – культ наслаждения, и ничего больше. Целыми днями она ела сладости, валялась на мягких диванах или болтала с приставленной к ней в качестве прислуги старой арабкой, рассказывавшей красавице бесконечные сказки «Тысячи и одной ночи».

Ортолано попытался учить Эстер читать, но девушка категорически отказалась от учения, заявив, что ей это вовсе не нужно.

Ортолано приходил в отчаяние, не зная, что делать с «подарком» Мулэя. Но скоро судьба сама развязала ему руки, и притом неожиданно трагическим образом.

Несколько дней подряд Ортолано замечал, что около его усадьбы шляются подозрительные молодцы, прячущиеся при его приближении.

«Соглядатаи моего высокопоставленного друга, его величества, султана Мулэя! – думал он. – Пускай подглядывают!»

Как-то ночью подавленный крик разбудил Ортолано.

Схватив револьвер, он выскочил из своей комнаты.

– Разбойники! Эфендим! Я умираю! – услышал он стон Кадера, валявшегося на дворе возле фонтана.

Умирать, положим, Кадер и не думал, но на его голове имелась пара препорядочных шишек, полученных им при ближайшем ознакомлении с чьей-то дубиной.

– Разбойники! – стонал, корчась Кадер. – Они похитили твою фаворитку, эфендим, чтобы продать ее!

В самом деле, половина Эстер была пуста, окно комнаты девушки, выходившее в сад, оказалось выломанным. В комнате все было в полном порядке. Недоставало только самой Эстер и старухи Диммы.

Ортолано поднял тревогу. На счастье, поблизости проходил патруль регулярных солдат султана. Офицер, командовавший патрулем, немедленно снарядил за похитителями Эстер конную погоню.

Сам Ортолано, который вообразил, что Эстер ждет ужас жизни в качестве рабыни каких-нибудь дикарей, принял участие в погоне, идя по следам похитителей, ведшим в пустыню.

Незадолго до рассвета преследователи настигли беглецов.

«Аскеры» султана дали залп, который свалил с коней двух из прикрывавших бегство всадников, облаченных в темные бурнусы. Кроме того, оказались подстреленными некоторые лошади беглецов. Так что похитители Эстер уже не имели шансов уйти от преследователей.

Тогда на глазах у буквально остолбеневшего Ортолано разыгралась ужасная сцена, заставившая стыть в жилах крови итальянца: какой-то молодой всадник, скакавший впереди беглецов рядом с лошадью, на которой сидела закутанная Эстер, схватил девушку за плечо левой рукой, а правою нанес Эстер сильный удар в грудь.

– Она не будет твоей рабыней, гяур! – крикнул он.

И, снова вскочив на своего коня, «фарис» ринулся вперед, осыпаемый выстрелами «аскеров».

Когда Ортолано подъехал к лежавшей на песке пустыни Эстер, глаза девушки с ненавистью и злобой глядели на него, и ее уста чуть слышно шептали:

– Ты мой убийца! Будь ты проклят, гяур! Но лучше смерть, чем жизнь в твоем доме-тюрьме!

Один из беглецов, получивший пару тяжелых ран, выжил, и из его допроса выяснились подробности разыгравшейся драмы.

Оказалось, что тяготившаяся своим неопределенным положением в доме Ортолано Эстер при помощи предательницы Диммы ухитрилась свести знакомство с каким-то молодым арабом.

– Лучше быть женою номада, – заявила она Димме, – чем жить в доме глухого и слепого к женской красота гяура!

Димма втихомолку состряпала план побега Эстер с ее избранником, который, впрочем, ценил не столько красоту пленницы, сколько коллекцию драгоценностей, подаренных девушке Ортолано.

Но побег не совсем удался, и тогда фарис, видя, что увезти Эстер не удастся, метким ударом кинжала в грудь положил на месте «цветок Магреба»… Красавица Эстер лежала на песке с клинком в груди.