– Наши предки жили, не оглядываясь на Европу, и были счастливы! – опять кто-то подсказал султану из угла.

– Да, да! И когда мы не знали, что такое европейцы, мы были гораздо счастливее! – угрюмо сказал султан. – И Аллах был милостивее к нам, потому что мы не оскверняли себя соприкосновением с нечистыми!

Это было уже слишком.

Кровь бросилась в лицо Ортолано. Гордо выпрямившись, он сказал громко и вызывающе:

– И мерли, как мухи, от всяких эпидемий, и вас истребляли такие болезни, с которыми европейцы справились полтораста лет назад!

«За чем же дело стало? Вы, в самом деле, хозяева в стране: почему же вы не изгоните из своих пределов всех европейцев?

Удар метко попал в цель: изгнание всех гяуров затаенная мечта каждого марокканца. С нею он учится читать Коран и распевать «суры». С нею он сходит в могилу.

И каждый раз, когда Марокко постигает какое-нибудь народное бедствие, неурожай, голод, землетрясение, эпидемия, нашествие неприятеля, – муллы и дервиши, странствующие из одного поселка в другой, внушают изголодавшемуся, одичалому, отравленному невежеством и фанатизмом населению:

– Это кара Аллаха за то, что мы якшаемся с христианами! Но близок, близок день мести! Мы упьемся их кровью и насладимся их мученьями! И тогда все будут богаты, и наша жизнь будет счастливой!

– Ты говоришь слова, которые не следовало бы произносить в моем присутствии – гневно вымолвил султан – Ты позволяешь себе слишком много, гаур!

– Если говорить правду значит позволять себе слишком многое, пусть так! – продолжал Ортолано. Но я пришел сюда вовсе не с тем, чтобы раздражать тебя. Ты повелитель, этого края. Мне посчастливилось оказать тебе некоторые услуги…

– Разве ты не получил за это щедрую награду? – язвительно усмехнулся Мулэй.

– Разве я просил у тебя золота? – отпарировал его насмешку итальянец. – Если желаешь, я сегодня же сдам по описи твоим холопам все, что получил от тебя!

Султан в гневе вскочил: оскорбление было слишком велико!

Но он сумел овладеть собою.

– Я конфискую имущество изменников и предателей, но не беру ничего у верных мне людей! – сказал он, снова усаживаясь.

– Нет! Ты взял у меня самый драгоценный свой подарок! – пылко продолжал Ортолано.

– Какой? О чем ты говоришь, гаур? Опомнись! – угрожающим тоном крикнул султан.

– Да, да! Разве не было лучшим для меня подарком с твоей стороны то, что ты отменил варварский обычай? Разве сам ты не сознаешь, что нельзя на всю жизнь делать беспомощными, калеками людей за какое-нибудь мелкое воровство, да зачастую еще когда вина совершенно не доказана?

«Вспомни, о султан! Ведь каждые два-три дня в твоей столице рубили руки обвиненным и что же достигалось этим? Разве уменьшалось воровство? Разве не возрастало оно? Разве не кишели в стране твоей банды разбойников и грабителей, созданные почти исключительно из голодных, да еще из тех, которые, совершив маловажный преступный акт, и видя, что им грозить отрубание руки, что им будет отрезан всякий путь к мирной жизни, убегали в пустыню и там, соединяясь друг с другом, становились грозой всего населения?!

«Вспомни; ты по моему совету поддержал провизией и всякой помощью два рода, земли которых были опустошены прожорливой саранчой. И что же? Разве эти люди выделили из своей среды хоть одного вора или грабителя, как было бы, если бы они не получили вовремя помощи?

«Вспомни! По моему совету, ты объявил амнистию жителям поселения, в котором крестьяне убили кровопийцу сборщика податей, обиравшего их и оскорблявшего их! Разве теперь это поселение не прислало тебе отряд лучших своих воинов, которые оказали тебе такую активную помощь против риффиотов?

– Да, да! Вышло так, как говорил ты, руми! – вымолвил он задумчиво. – Но то, что приносить добро с одной стороны, приносить зло с другой стороны! Родственники убитого сборщика, не получив удовлетворения от мести поселянами, перешли на сторону самозванца Самоджи. Проклятый бунтовщик Сафар, этот дервиш, прикидывающийся безумцем, ведет проповедь против меня: по его словам – саранча была послана Аллахом в наказание за грехи населения. Я же, оказал этим людям помощь, таким образом своевольно избавил их от наказания, присуждённого им Аллахом, и, следовательно, принял на себя и всю ответственность за их прегрешения!

«Может быть, поступать так, как советовал ты мне, – это хорошо у вас, у гауров, где не появляются самозванцы, где пикнуть не смеют ваши дервиши, и где население не теряет так легко голову, как у нас…

«Нет, нет, геким!»

«Проси какое угодно вознаграждение, я дам тебе еще золота, лошадей, ковры, я подарю тебе сады, дома, но то что я сделал, я сделал. Наказание отрубанием руки восстановлено оно не будет отменено, пока стоит Марокко.

Султан поднялся со своего трона, давая понять, что аудиенция закончена. Ортолано понял, что настаивать на просьбе было бесполезно.

Еще и еще раз убеждали факты, что жизнь Востока, построенная на фанатических принципах застоя, невежества, варварства, не способна к усвоению малейших элементов, давно вошедших в обиход европейских стран.

Европеец, который пытается тут, среди одичалого и отупевшего населения, делать что-нибудь, всегда падает жертвой своих иллюзий…

Он стоял, склонив голову, не смея глядеть на лица торжествовавших свою победу приближенных султана.

– Ну что же геким, – вымолвил полу-ласково, полунасмешливо султан. – Хочешь я пришлю тебе сегодня красавицу рабыню, ласки которой заставят тебя скоро позабыть о крушении непригодного для нас плана изменения обычаев старины?

Молнией блеснула в голове врача мысль отказаться от подарка. Но потом на смену пришла другая мысль. И он, поклонившись султану, вымолвил:

– Твой подарок докажет мне, что я не потерял твоего расположения!

– Хорошо! Иди домой и жди моих распоряжений – милостиво махнул рукой султан, покидая приемный зал.

Приближенные толпой последовали за владыкой Марокко, и теперь каждый, учитывал, что султан как будто вернул хоть отчасти свое благоволение европейцу-врачу, сам торопился засвидетельствовать доктору уважение. Особенно низко изогнулся перед ним толстый Туркан, который, проходя мимо Ортолано, шепнул ему подобострастно:

– Но ты не забудешь, эфендим, что в моем лице ты имеешь самого верного и преданного слугу?

В тот же день в отведенный Ортолано загородный дом явился отряд дворцовой стражи, сопровождавший запряженную парою ослов колымагу, по бокам которой шли безобразные евнухи.

– Наш повелитель посылает тебе в знак милости свою рабыню! – сказал один из евнухов вышедшему встретить кортеж врачу.

– Принимаю с признательностью дар султана! – ответил обычной формулой доктор, не без любопытства поглядывая на дверцы колымаги, закрытые герметически расшитыми шелком занавесками.

Минуту спустя, евнухи буквально вытащили, словно тюк товара, из внутренностей колымаги какое-то человеческое существо, обращенное в подобие мумии.

– Это та женщина, – сказал евнух, – которую дарит тебе наш владыка. Ее жизнь и ее смерть в твоих руках. Ты можешь держать ее у себя в доме или выгнать на улицу, подарить, казнить. Это твоя полная и неотъемлемая собственность, твоя вещь! Прощай!

Приведенная женщина забилась в угол, и только когда кортеж с евнухами давно уже удалился восвояси, решилась показать свое лицо своему новому повелителю.

– Кто ты? – допрашивал ее итальянец. Откуда ты? Кто твои родители? Как ты попала в гарем султана?

Ортолано довольно бегло объяснялся на арабском языке, но общеупотребительный в Марокко диалект, состоящий из смеси слов арабских, берберских, испанских и еще один бог знает каких, представлял для него весьма значительные трудности. А подаренная султаном рабыня знала, по-видимому, только один этот простонародный диалект, и потому понять ее ответы оказалось далеко не легко. Только через час приблизительно, терпеливо повторяя вопросы и разбираясь в каждом слове рабыни, Ортолано узнал следующее: девушку звали Эстер или Эсфирь. Она была родом из Мазагана, из семьи тамошнего зажиточного ювелира и ростовщика Джегуды или Иегудды Бэль-Гамани.