Утром, едва рассвело, сон его был нарушен: по улице, мимо отведенного итальянскому врачу вместительного и богато убранного дома, с шумом и криком неслась толпа. Слышались визгливые голоса женщин, ревели ослы и верблюды, звенело оружие. Время от времени раздавалась трескотня ружейных и пистолетных выстрелов.

Доктор вскочил со своего ложа. Первою его мыслью было: в Феце вспыхнуло восстание. Или, быть-может, в плохо защищенную столицу ворвались банды разбойников номадов, вечно подстерегающих своего, исконного врага и номинального повелителя, султана.

Но вошедший в спальню врача его туземный слуга и переводчик, старик Кадер, успокоил встревоженного европейца: у Кадера не было и тени испуга на лице, он приветствовал эфендима обычным почтительным сэлямом и докладом:

– Да будут бесконечно долги дни жизни твоей на земле, о эфендим! Да будут благословенны начинания твои! Твой верный слуга имеет счастье доложить тебе, что в твоем доме все обстоит благополучно. Подаренная тебе нашим повелителем арабская кобылица принесла жеребенка. Он будет быстр, как ветер, верен и красив!

«Эвни исполнил твое приказание и изловил еще пару тех голубых ящериц, которые нужны тебе, о, мудрый, для колдовства…

«Обезьяна «Мюртис», шаля, вчера чуть не подавилась большим орехом, но твоему верному слуге удалось, засунув пальцы в рот животному, вытащить орех. И твоя любимица сегодня весела и жива, и прыгает, и кривляется, как ни в чем не бывало.

– Хорошо, хорошо! – остановил доклад Кадера доктор. – Но что случилось за эти дни в Феце? По какому поводу этот крик и гвалт?

– О эфендим! Народ выражает свою радость и свою благодарность великому и мудрому повелителю, нашему султану!

За что?

– Султан, – да будут благословенны дни его жизни на благо его подданных и на страх его врагам – восстановил древний священный закон, закон наших предков! Вот почему ликует народ!

– О каком законе идет речь? – бледнея и предчувствуя недоброе, осведомился доктор.

– Тот самый, который… который был отменен, эфендим, несколько месяцев назад, вскоре после твоего прибытия в нашу страну!

– Закон о наказании отрубанием руки каждого, уличённого даже в самом мелком воровстве? – еще сильнее бледнея, спросил врач.

– Ну, да, тот самый! – ответил Кадер. – Сегодня старейшины и вожди отдельных родов в девять часов утра собираются у нашего повелителя на торжественную аудиенцию: будут благодарить владыку за дарование великой милости своему верному народу. А вечером на площади будет выставлено угощение для народа. Ты, эфендим, можешь полюбоваться: устраивается «фантазия».

– Дай поскорее мою одежду! – прервал речь Кадера врач. – Я должен немедленно отправиться во дворец!

– Как будет угодно тебе, эфендим. Кофе готов. Покуда ты будешь пить его, я велю оседлать лошадь.

Час спустя, доктор Ортолано был уже во дворце повелителя Марокко.

С тех пор, как молодой итальянец вылечил султана от грозившей неминуемой опасностью для жизни Мулэя болезни, по личному приказанию султана, врач допускался к владыке в любое время дня. Только в тех случаях, если Мулэй совещался по особо важным государственным делам со своими министрами или принимал иностранных дипломатических представителей, Ортолано провожали в соседнее с аудиенц-залом помещение, и, едва закончив заседание или прием, Мулэй сам выходил к своему любимцу и спасителю.

Так было до последних дней. Но не так было сегодня: стража, казалось, не узнавала врача. Царедворцы без стеснения поворачивались к нему спиной. Какой-то негр нагло ухмылялся, загородив своим огромным телом дорогу европейцу.

Все эти симптомы безошибочно указывали, что во дворце султана что-то случилось, и отношение повелителя к врачу изменилось.

Но Ортолано не хотел сдаваться.

Поймав одного из ближайших слуг султана, толстяка Туркана, любящего называть себя министром, раньше всегда такого низко поклонного, а теперь высокомерно надутого, Ортолано схватил его за жирное плечо.

– Здравствуй, господин Туркан – сказать он толстяку. – Я вижу, ты думаешь, что со мной тут уже все покончено, и потому не считаешь меня достойным твоего поклона?

– Эфендим….

– Ты позабыл, Туркан, что с одной стороны у тебя камни в печени, и недели через две ты будешь корчиться и извиваться, как растоптанный червяк, моля меня о помощи!

– О эфендим! О, великий геким, – испуганно вымолвил толстяк.

– Подожди! – прервал его доктор, – А потом ты забыл, что мои услуги еще могут понадобиться султану, болезнь которого еще не совсем прошла…

– Ради Аллаха, эфендим! – завопил перепуганный министр, – Во мне ты имеешь верного друга! Чем прогневал я тебя? За что ты сердишься на твоего верного слугу и почитателя?

– Я? Я не сержусь на тебя! Но вы все отворачиваетесь от меня, а вот эта черная скотина даже чуть не толкнул меня!

– Негр? – осведомился министр. – Вот я ему покажу, негодяю, как толкать великого учёного! Я ему все зубы вышибу! Я…

И министр был готов ринуться с кулаками на негра, который, в свою очередь, побледнел и съежился, согнулся, как говорится, в три погибели…

– Оставь его в покое! – презрительно сказал Ортолано, – Лучше скажи мне: могу ли я видеть султана?

– О, разумеется, эфендим! Тебе только стоить пожелать, и ты предстанешь пред повелителем! Но… но сейчас он занят: принимает представителей народа, и никто из гяуров не может быть при этом!

– Хорошо! Я обожду султана! – сдерживаясь, ответил врач. – Укажи место, где могу и побыть, покуда султан соблаговолит принять меня.

– Побудь здесь, эфендим! Я доложу владыке о твоем приходе!

И, обратившись к негру, министр прикрикнул:

– А если ты, черная ехидна, осмелишься ещё толкать великого гекима, я прикажу содрать с тебя всю шкуру.

Негр упал на колени пред министром. Но по взглядам, которыми обменялись мусульмане, Ортолано понял, что это просто-напросто комедия. Оба они, и негр, и министр султана, одинаково презирали европейца, одинаково ненавидели его.

За что?

Но, Боже! Разве нужно, иметь какую-нибудь причину для того, чтобы ненавидеть? Ведь в глазах каждого марокканца белый, христианин, это существо, худшее, чем собака… Через час приблизительно тот же Туркан, исполнявший при Мулэя обязанности церемониймейстера, прислал двух телохранителей султана доложить доктору, что владыка Марокко ждет его.

Врача провели в одну из небольших комнат.

Там, окруженный закутанными в белые бурнусы приближенными, заседал сам Мулэй. По-видимому, он собирался выехать из дворца, и потому быль одет точно так же, как и его приближенные, то есть закутан в белый бурнус. Белизна ткани только сильнее оттеняла смуглоту кожи и блеск черных глаз.

Большая часть лица была скрыта от взоров, но зато особенно ясно выделялся словно из темной бронзы вычеканенный, горбатый нос с раздувающимися ноздрями, напоминавший клюв какой-то хищной птицы, да полуприкрытые черными, как смоль, пушистыми усиками алые пухлые губы, обличавшие чувственность и жестокость.

Ортолано приветствовал султана соответствующим поклоном.

– Рад видеть тебя, геким! – произнес довольно неласковым тоном султан. – Что привело тебя сегодня ко мне?

– Желание поговорить с тобой, повелитель! ответил, выпрямляясь, Ортолано. – Я слышал, сегодня состоится какое-то народное торжество. Мне объяснили причины его, но я не совсем понял.

Глаза Мулэя блеснули гневно. Но он сдержался.

– Если тебе сказали, что я восстановил по просьбе мудрейших из народа один из древнейших обычаев наших, отмененных мной неосторожно по твоему совету, руми, то ты получил правильное объяснение сегодняшнего торжества!

– Но, султан, что же скажут в Европе, где так прославляли акт твоего великодушия, когда ты отменил варварскую казнь, когда ты прекратил калечить твоих же подданных?

– Европа далека! – отозвался кто-то из окружавших султана.

– Да, да! Европа далека! – громко вымолвил султан. – И то, что хорошо в Европе и для вас, гауры, то совсем не годится для нас. Пусть Европа живет, как хочет: мы не навязываем ей своих нравов, обычаев, своих законов! Но пусть и нас оставят жить, как мы хотим!