– Да, лучше не откладывать.

– И чем скорее мы с вами все обсудим, тем лучше.

– Можно бы и сейчас…

– Если вы позволите…

– Так приходите сюда, ко мне!

– Хорошо, вот только оденусь.

– Не нужно, к чему эти церемонии?..

Дверь внизу отворилась, Ганс исчез в темноте, но через минуту он был уже в теплой и уютной девичьей спаленке. Мисс Лора в белом пеньюаре была восхитительна.

– Слушаю вас, мисс, – сказал Ганс дрогнувшим голосом, звучавшим удивительно мягко.

– Видите ли… я очень хотела бы развестись, но… Ах, боюсь, как бы нас кто-нибудь не увидел с улицы…

– Да ведь здесь темно, – возразил Ганс.

– Ах да, правда…

Затем началось совещание о разводе… Но это уже выходит за рамки моего рассказа.

И в Страк-Ойл-Сити снова воцарилось спокойствие.

Это было года два назад, в Парижском летнем цирке. Я не торопился занять свое место и болтал со знакомой наездницей в маленькой ложе за кулисами, где артистки обыкновенно выжидают момент своего вызова на сцену. Мадмуазель Эрминия весело рассказывала мне одно из своих недавних приключений, как вдруг, где-то неподалеку послышался громкий спор. Спорили два голоса: один, напоминавший глубокую октаву соборного певчего; другой – принадлежавший, казалось, ребенку, совсем детский, нежный и звонкий.

Я приложил палец к губам и начал с любопытством прислушиваться.

– Это опять Лилипут ссорится с Германом, сказала, улыбаясь, моя приятельница. – Они вечно ссорятся между собою.

– Кто это – Лилипут?

– Наш карлик; тот, который одет в костюм почтальона и правит запряжкою наших пони.

– А Герман?

– Великан – громадный детина в 7 футов 5 дюймов. Его пришлось поместить в конюшню, потому что все наши ложи оказались для него слишком низкими. Лилипут и Герман ужасно завидуют друг другу. Послушайте, как они перебраниваются. Эго иногда бывает очень интересно.

В этот момент раздался голос режиссера, призывавший мадмуазель Эрминию на сцену, и я поспешил последовать ее совету. Я вышел из ложи и направился к конюшне, из которой слышались спорившие голоса.

Прежде всего мои глаза наткнулись на колоссальную фигуру Германа. Его плечи высоко поднимались над головами конюхов, наездников и просто зрителей, которые собрались вокруг него в кружок и с большим интересом следили за перипетиями спора между двумя соперниками.

Только приподнявшись на цыпочки, мог я через плечи столпившихся впереди меня конюхов увидеть Лилипута. Он стоял в центре группы, лицом к лицу с Германом. Со своей шапчонкой почтальона, ухарски надетой набекрень, с кулачками, вызывающе упертыми в бока, карлик имел вид маленького, но задорного, выпущенного на бой петушка.

Он громко кричал:

– А я вам повторяю, Герман, что это было несправедливо!

– Несправедливо! – с сильным немецким акцентом подхватил великан.

– Да, возмутительно-несправедливо! Если великан претендует на 1000 франков месячного жалования, то какую же сумму должен требовать я?

– Петдесет франка! – с громким хохотом отвечал Герман.

Карлик побагровел от гнева. Однако он успел сдержать себя. Он повернулся к нам и проговорил еще дрожавшим от негодования голосом:

– Господа, я не сделаю чести этому глупому немцу и не стану более отвечать ему. Беру вас судьями. Разрешите наш спор. Мы оба – что называется, феномены; который же из нас возбуждает больше любопытства? Кого из нас вы видите с большим интересом?

Несколько голосов из толпы отвечали: «карлика! Другие отвечали: «великана!»

Лилипут не смутился.

– Господа, – начал он снова, – тут не может быть никакого сомненья. Конечно, карлика! Эго очевидно, и, если хотите, я докажу вам математически, что я прав.

– Так, так! Докаши! – подхватил Герман, смеясь своим глупым смехом.

– Я с вами не говорю, – величественно отвечал карлик, бросая презрительный взгляд на сапоги своего антагониста.

– Что, по-вашему, дороже, господа, заговорил он, снова обращаясь к нам, – громадные, в блюдечко, часы, или микроскопические часики, которые могут поместиться в головке галстучной булавки или в коронке вашего кольца? Надеюсь, ответ ясен. За первые часы вы дадите 12–15 франков; вторые – не имеют цены. Господа, вот вам часы-блюдечко, – сказал он, указывая на великана, и потом, указывая на себя, с гордостью произнес: – вот вам часики – чудо искусства. И уверяю вас, господа, что поместить изумительно сложный механизм, который необходим для всех тончайших движений, происходящих здесь и здесь, – тут карлик ткнул себе сначала в голову, йогом в сердце, – в такое маленькое тело, как мое, еще более трудно, чем поместить пружину в микроскопические часы. Что же касается до подобных дешевых продуктов, – и карлик опять указал пренебрежительным жестом на своего соперника, – так в Англии и, особенно, в Германии их производят фабричным способом, сотнями, но самой сходной цене!..

Громкий хохот зрителей был наградою остроумному оратору. Герман был взбешен, и бедному Лилипуту пришлось бы, вероятно, плохо, если бы он не догадался по окончании своей речи, проскользнуть между нашими ногами и исчезнуть на время со сцены.

Прошло около полугода. Я был на вечернем представлении в Зимнем цирке и любовался прекрасною пантомимою «Цейлонцы». В один из антрактов пришел за кулисы и остановился у прохода на арену – оттуда я мог лучше рассмотреть этих бронзовых людей.

Вдруг кто-то осторожно тронул меня за рукав и проговорил:

– Вы бы отошли немного в сторону, господин. Тут опасно: слоны могут вас ранить при проходе на арену.

Я обернулся, чтобы поблагодарить за предупреждение, и невольное восклицание сорвалось с моих уст:

– Лилипут!

Как мог я узнать моего старого знакомого, моего микроскопического, толстенького, самодовольного, краснощекого, разряженного карлика в этом худеньком, неряшливо и бедно одетом подростке!

Однако, это несомненно был он. Грустная усмешка появилась у него на лице, и он проговорил:

– Вы меня узнали, господин?

– Конечно! Но что случилось с вами за это время? Вы более не карлик?

Лилипут сумрачно покачал головой и отвечал:

– В ноябре, вы знаете, труппа покидала Летний цирк и перебиралась сюда. Я открыл свой гардеробный сундук, чтобы взять оттуда зимние панталоны. Надел я их, и что же? Можете себе представить, они оказались мне коротки, по меньшей мере, на два пальца.

– Не обрезала ли ты мои зимние панталоны? – спросил я мать.

– Нет, – отвечала она, – я до них и не дотрагивалась.

Мы посмотрели друг на друга…

Лилипут остановился. Он был бледен. Через несколько секунд он оправился и продолжал:

– Что же это значит? – спросил я мать.

Она отвечала мне горестным взглядом. Мы поняли друг друга без слов: судьба вырывала у нас из рук наш хлеб. Я вырос… Я рос по ночам в постели, в течение шести недель, рос на сантиметр в каждые сутки! Можете представить себе наше отчаяние! Ведь это не только значило потерять верный хлеб – это значило еще – падение! Подумайте только: быть вчера еще феноменом, иметь успех, столь дорогой сердцу всякого истинного артиста, и сегодня – обратиться в обыкновенного смертного! Это было ужасно, ужасно!..

У бедняги на глазах были неподдельные слезы. Я молчал, не находя для него подходящих слов утешения. Помолчав, карлик продолжал:

– Некоторое время я еще не терял надежды. Я надеялся, что, быть может, обращусь в великана. Это бывает, говорят. Например, наш Герман начал так расти только на 25-м году. Конечно, обратиться из карлика в великана не особенно лестно, но все-таки это не то, что стать обыкновенным человеком… Но нет, после шести недель мой рост остановился. И вот я теперь ни то, ни се; ни карлик, ни великан, – я, бывшее чудо, знаменитый «Лилипут»!..

Показались слоны. Клоуны и конюхи бросились со всех сторон к громадному ковру, который надо было развернуть на арене для танца баядерок. Кто-то из толпы крикнул: